Книга первая. Извращение как оно есть

Учителю, наставившему меня на путь истинный, посвящается

Часть первая

I

Было три минуты местного времени. Победитель В Битве С Голубыми полулежал на своей двуспальной кровати и в тысячный раз-глядывал уже законавшие его портреты «Беатлес».

«Холодно», — подумал Победитель и взял со стола, 100явшего рядом, книгу. Первых 20 страниц в ней не было. Победитель насторожился.

— Да, блин! Что делать! — воскликнул он. Подумав немного, он решил сам написать эти 20 страниц. Через час всё было готово. Начало книги, благодаря Победителю, получилось довольно интересным, если не сказать грубее:

«Тревожное было время! На дворе стоял, нет, сидел, а ещё точнее, поднимался август… Август собирался уходить. Впереди был Январь…» Вот в таком духе. Победитель вздохнул. «А ведь когда-то…» — он начал вспоминать о том времени, когда из-под его пера вырастали великие саги и оды, когда ещё летали бабочки и «грохотали кузнечики» (фраза из его стихо-творения), когда он ещё и не знал, кто такой Справедливо Карающий… «Кстати, — вспомнил Победитель, — ведь я давно не был у Великого. Сего-дня обязательно обрадую его своим приходом, но сперва дочитаю книгу».

Книга была в высшей степени фанатская. Про чань-буддизм.

На 88-ой странице Победитель прочёл очень понравившийся ему абзац:

«Внешне пренебрежительное отношение к нормам «культурного» поведения демонстрировали и чань-буддисты, достигшие «просветления». Об этом достаточно красноречиво свидетельствуют, например, два очень характерных эпизода из «Линьцзи лу»: «Когда Линьцзи пришёл к Цзиньню (чаньский наставник, современник Линьцзи), тот, увидев, что Линьцзи подходит к воротам, сел на проходе, загородив своим посохом дорогу. Линьцзи трижды постучал рукой о посох и, отстранив его, прошёл в зал для лекций и медитаций и уселся там на первое место. Цзиньню вошёл вслед за ним и спросил: «Когда гость и хозяин представляются друг другу, они должны соблюдать определённые правила поведения (ли), так почему же Вы ведёте себя столь необузданно, забираясь на самое высокое место?» В ответ Линьцзи воскликнул: «О чем болтает этот старый болван?!» Цзиньню в замешательстве открыл рот, и тогда Линьцзи ударил его».

Победитель представил, как он пойдёт к Сэнсаю домой и увидит того в коридоре за-гора-жива-ющим проход собой и своим магнитофоном. Победитель подойдёт к Великому, возьмёт магнитофон, пять раз ударит этой штуковиной по стене и четыре раза — по голове Учителя. Затем зайдёт в квартиру, усядется у еле-визора и швырнёт в обезумевшего Легендарного Игрока тапком. «Хе-хе-е-е!» — обрадовался Победитель и принялся читать второй эпизод из жизни Линьцзи:

«…Однажды Линьцзи вывел монахов на пуцин (сельскохозяйственные работы) обрабатывать мотыгами землю. Вдруг он увидел — подходит Хуанбо (учитель-наставник), перестал работать и, опершись на свою мотыгу, стал дожидаться его. Подойдя к Линьцзи, Хуанбо сказал: «Этот парень, видимо, устал!» Линьцзи ответил: «Я ещё не поднимал свою мотыгу, так откуда же возьмётся усталость?!» Хуанбо хотел было ударить его посохом, но Линьцзи перехватил посох и оттолкнул обратно с такой силой, что сбил патриарха с ног. Упав на землю, Хуанбо закричал: «Вэйна (дежурный монах), Вэйна! Помоги мне подняться!» Вэйна подошёл к нему и помог подняться. При этом он спросил у Хуанбо: «Почему почтенный настоятель позволяет этому безумцу проявлять такую необузданность?!» Но Хуанбо, поднявшись, ударил вэйна».

Это поразило Победителя. Он представил, как во время тренировки вместо изучения маваши или ещё чего-нибудь, он сядет на пол и будет плевать на других. Подойдёт Божественный, удивится и попросит подойти Победителя к стеноЧКе. На это Победитель возьмёт палку и шесть с половиной раз ударит Величайшего по коленям. Кто-нибудь подбежит, начнёт ругать Победителя, а на это Наш Патриарх кинет ту самую палку в подбежавшего идиота.

После этой книжки Победителю стало хорошо, так хорошо, что он решил немедленно бежать к Шефу и поделиться радостью. Он так и сделал.

II

Дверь открыла испуганная чем-то супруга Великого. Победитель вошёл. Супруга, всхлип-хлипывая, ушла на кухню готовить чудесный напиток под названьем «чай». Победитель был немного обескуражен: ни Старца, ни магнитофона в коридоре не было. Но Победитель решил ничему не удивляться. Лапти Чудесного стояли у двери, а Его Самого абсолютно не было слышно. Победитель, сняв кроссовки, медленно вошёл в комнату с еле-визором… И тут же его сдуло назад.

— О, ужас!! — воскликнул Победитель, заглянув в комнату снова.

Перед ним предстала следующая картина.

На полу, между тапок, бутылок из-под вина и игральных карт с весьма сомнительными фотографиями, заложив правую ногу за голову, сидя на левой ноге, медитировал Он, Громоподобный и Низвергающий Горы. Он Созерцал Стену Своей Комнаты… Правда, что-то странное было во всем этом. Победитель подошёл поближе и перевёл взгляд на то место, куда, по его сложнейшим расчётам, смотрел ОН… Победитель остолбледнел: он увидел на том месте МУХУ. Но это была не просто муха. У неё не было одного крыла. Вдруг второе крыло начало медленно отделяться от тела мухи, повисло на волоске и бесшумно полетело вниз. Муха осталась без крыльев. Сурово! Победитель перевёл взгляд на глаза Почтеннейшего. Они сверкали, из них снопами вылетали искры. Очень сурово! Победитель упал на пол. А муха истлевала. Вскоре от бедного невинного насекомого не осталось ни следа. «Наконец-то кончилось», — подумал Победитель. Но он ошибался. Ещё минут пятнадцать Светлейший, не отрываясь, смотрел на стену. Вдруг из его Уст раздался крик:

— Получи-и-и-илось!

Он вскочил, подбежал к стоящему в углу магнитофону, оторвал от него левую колонку и с размаху бросил её в окно. Через семь секунд где-то с улицы послышались крики: «У-у-у-й ты, Господи!» и «А.» (ре-диез), и всё смолкло. Победитель ничему не удивился, встал с пола и спросил Его, как всё Это Ему у-далось. На это Сияющий ответил вопросом:

— Скажи-ка, в чём сокровенный смысл прихода Бодхидхармы с Запада?

Спросил и мило улыбнулся. «Ха-ха! Он не знает, что я только что читал великую книжку про буддизм», — подумал Победитель и ответил с-тихо-творением самого Бодхимымры:

«Изначальная миссия моего приезда в Китай —
Распространять учение и спасать живые существа, омрачённые неведением.
Один цветок распускает пять лепестков,
И плоды созревают сами собой».

Теперь настала очередь Восхитительнейшего сесть на пол. Так он и сделал. Посидев минут пять, он попросил Победителя наклониться… Раздался короткий глухой звук.

— Ботаник, — грязно выругался Победитель, скорчившись от боли. Вся радость, которую он нёс Ему, пропала.

— Кстати, о ботаниках! Не знаешь ли ты, что сейчас делает Коля? Я хотел бы его видеть! — сказал Он.

Здесь Победитель указал Божественному на ряд мелких ошибок, допущенных с его стороны: во-первых, не Коля, а Человек Ночи, во-вторых, не «Я», а «Мы», в-третьих… Последовал второй глухой звук. Победителю было больно.

— Я беру тебя с собой. Пойдём узнаем, что сейчас делает Человек Ночи и где он это делает, — Он подхватил Победителя и понёс его в коридор.

Лапти оделись. Чай не пился. Боль утихла.

III

Это был сущий ад, кошмарный кошмар. ОНО, бледное, жирное и широкое, подлетало всё ближе и ближе. Медленно, не спеша, ОНО приближалось к лицу. Кругом была тишина, даже ветер стих. Только шагах в семи журчала вода. А ОНО всё приближалось…

Человек Ночи не мог пошевелить даже пальцем, не говоря уж о том, чтобы вскочить и убежать километров за двадцать от этого ужасного места. Он понял, что доигрался.

— Так тебе и надо, идиот! — сказал он сам себе.

В сущности, он был прав. Это был его 531-ый приход сюда. Из них 529 раз он пытался любыми способами встретиться здесь с НИМ, духом родника. Почему 529? Потому что в первый свой приход сюда Человек Ночи ещё ни фига не знал об этих самых духах, а в этот раз, в 531-ый, он и не пытался встретить ЕГО. ОНО само появилось перед ним, как только он сел на землю в позе разъярённого кабана, у которого украли самку.

ОНО появилось (точнее, ОН появился — дух родника, но для краткости будем называть не «ОН», а «ОНО») и начало приближаться.

Когда ОНО было в 15 см от его глаз, Человек Ночи понял, что это — самый худший конец из всех существующих на Земле концов. Понял и закрыл всё, что можно было закрыть в данный момент, а именно глаза и рот… Вдруг над его ухом раздался свист падающего тела, вероятно носорога, потом что-то очень-очень тяжёлое сделало БЛЯМС об землю (в это мгновение Человек Ночи подумал: «Вазари»), и тут же были тихо, но убедительно произнесены следующие слова:

— Твою дивизию…

— Это о-о-он, э-э-это о-о-он… — пропел Человек Ночи и приоткрыл половину левого глаза.

Бледного пятна не было. «Слава Халдееву!» — подумал он и открыл оставшиеся полтора глаза.

— Добрые сумерки, Поедатель Воблы! — тор-жест-венно произнёс Победитель.

— А, это ты, фанат Халдеева! — ответил невежливый Поедатель, встал и начал искать Тело Великого.

— Твою дивизию… — раздался скрип метрах в десяти от Человека Ночи.

— А!!! Вот где Мудрый Читатель Нагорной Проповеди До Или После Игры В Регби! Эй, фанат, — обратился Человек Ночи к Победителю. — Помоги-ка мне убрать это жалкое тело с дороги, а то гулять людям мешает.

— Да я уж как-нибудь сам, — медленно произнесло Тело Великого. — Что это было?

— Сказать честно?! — саркастически ответил Человек Ночи.

— Понял!

Во время этого небольшого разговора Победитель куда-то ушёл. Вдруг он позвал Учителя и Человека Ночи:

— Эй, господа, идите-ка до меня!

Те подползли… Их глаза начали медленно расширяться: метрах в пятистах каким-то сине-зелёным огнём горела Школа №1206, а в небе, на север от пожара, улетало гром-ада-ное бледное пятно.

Все трое вдруг увидели в середине этого пятна чью-то идиотско-странную улыбку. Все трое поняли, что ОНО улыбалось им.

Мурашки пробежали по коже. Да, тело знает, что-то здесь не так.

Бледное пятно исчезло. Минуты три длилась пауза. Говорить было нечего и не за чем.

— Бывает… — наконец произнесли хором Учитель и Человек Ночи. Победитель лишь протянул:

— Хе-хе-е-е-е-е!

Человек Ночи перекрестил пылающую синим школу и уставился на Учителя, всем своим видом спрашивая, чего же хотел Великий в столь поздний час в столь безлюдных местах. Божественный сказал ему:

— Ты мне нужен. Сейчас не время говорить, зачем. Я надеюсь, что не зря сейчас тебя спасал, рискуя своим Драгоценным Телом, и хочу, чтоб ты пошёл со мной. Пойдешь?

— Хм, ну разумеется, — произнёс лишь Человек Ночи.

Тогда Учитель повернулся к Победителю и попросил:

— Пошли с нами.

— Яволь, — ответил Победитель.

— Тогда — к Бодай-Даруме! — воскликнул Великий. И тут же: — Твою дивизию! Я, кажется, порвал штаны!

— А он не спит?

— Да нет, не должен.

IV

Бодай-Дарума действительно не спал. Да и какой сон в эту лунную ночь! Ведь он лежал на ней!!! «Какая же ты гладкая! Какие же у тебя округлые, правильные, великолепно развитые формы!» — думал Бодай-Дарума. Наконец-то он уединился с ней. Это была их первая совместная ночь. И он лежал на ней. И он ласкал её. «Мягкая!» И он целовал её в самую середину. Затем он начал покусывать её тихонько. Ей это наверняка нравилось. Бодай понимал, что сейчас начнётся самый кайф. Он ещё не испытывал такого кайфа, ведь он в первый раз спал с ней. Бодай прислонился к ней головой, начал гладить её… и вдруг почувствовал что-то острое, вылезающее из его милой…

— О дьявол! — вскричал Бодай.

Это было перо.

— Подушки делать не умеют!!! — заорал пуще прежнего Бодай.

Да. Да-да, кайф был сорван, ночь испорчена. Подушка, хоть и новая, была фиговая. Бодай смертельно не любил, когда из Подушки выходило наружу перо. Он в негодовании отбросил эту мягкую, гладкую, с округлыми, правильными формами Подушку в сторону. «Вот и поспал! И надо же, в первую ночь, и такая оказия!»

Потом он поднял подушку. На ней ещё видны были следы от его укусов.

— Бедная ты моя!.. — простонал Бодай и начал покачивать Подушку на руках.

В этом было что-то. Бодай стал покачивать быстрее. Вдруг он запел «Ламбаду», качая Подушку в такт песне. В этом был кайф! Бодай только-только стал ловить его, кайф, как вдруг в дверь позвонили. «Да, эта ночь определённо испорчена!» — подумал Бодай, затем пробормотал:

— Что за идиотизм! — и поплелся открывать дверь.

Открыв её, он вдруг вспомнил, что был в костюме Адама, но тут же облегчённо вздохнул: на пороге стояли свои: Учитель, Человек Ночи и Победитель.

— Хочешь словить кайф, Бодай-Дарума? — спросил его Учитель.

Бодай вспомнил, что этой ночью он уже два раза словил один такой кайф, и решил больше не пытаться сделать оное, хотя бы в эти сутки. Он посмотрел на Троицу и, знаете ли, мягко так спросил:

— Кого из вас перебросить через стол?!

Желающих не было.

— Ладно, фанат, ночуй, — сказал Великий и направился к лифту.

Бодай закрыл дверь. Лифт приехал. Все трое уже вошли в него… Неожиданно раздался оглушительный визг. Ещё через секунду в коридор вылетел Бодай, с силой захлопнув за собой дверь.

— Там… Там… Бледное, кошмарное… — сообщил деловым тоном Бодай-Дарума. Сказал, влез в лифт и впечатал в стену кнопку с цифрой «1».

Все всё поняли, кроме Бодая, стоявшего, как был, в чём мать родила.

V

Четвёрка направилась к Дону Хенаро II. По дороге Бодай-Дарума один раз остановился поболтать с каким-то странным мужиком. Они быстро нашли общий язык, и мужик отдал ему даром всю свою одежду. А мужик был действительно странный, так как трофеи Бодая-Дарумы состояли из: карнавальной маски в виде головы медведя (Бодай её тут же милостиво предложил Победителю, тот немедленно согласился), юбки-сарафана и пуговиц от пожарного обмундирования.

— Странно, но бывает, — сказал Великий Учитель и затем спросил Бодая: — С какой стороны он подошёл к тебе?

— С левой, — ответил Бодай, одновременно указывая рукой направо. — Гуляет, гад, воздух засоряет.

— Ладно, расслабься, — тихо проговорил Сэнсай.

Наконец, они подошли к зданию, где жил Дон Хенаро II. На всей улице кроме них сперва не было никого. Вдруг все четверо услышали какие-то странные звуки. Приглядевшись, они увидели двух фанатов, несущих что-то чёрное.

— Суровые полицейские, — проговорил Человек Ночи.

Он, Победитель, Великий и Бодай-Дарума начали тихонько подкрадываться к этим двум фанатам. Наконец стали долетать слова:

— У-у-у ты, моя хорошая!

— Чёрная, кудрявая, пудель ты мой!

— Эй! Я первый.

— Давай скинемся, кто первый.

— Нечем, монеты в брюках остались, а назад идти не хочется.

— Ладно, уступаю.

— Раздвинь, раздвинь пошире!

— Держи ей лапы.

— Быстрей давай, я тоже хочу.

— Чёрт! Не получается!

«Хе-хе-е-е-е!» — подумал Победитель. Вдруг Человек Ночи вспомнил:

— Гомо ненавязчивый! Я знаю, кто это! Помните, однажды на тренировке эти фанаты рассказывали, как их собака покусала?! А у меня и в мыслях не было, что они эту собаку…

Все тоже вспомнили эту историю. И ещё вспомнили, что у одного из этих фанатов есть собака — чёрный пудель, а к другому ни одна собака не равнодушна, каждая норовит его обнюхать, полизать…

— Во дела! — воскликнул Бодай.

Но то, что он воскликнул, никто не услышал: в этот момент раздалось откуда-то сверху умопомрачительное шипение… Все подняли головы вверх…

Огромное бледное пятно увеличивалось в размерах и шипело всё громче и громче. Оно приближалось. Вдруг раздались два ужасных крика:

— А-а-а-а-а-а-а!!!

Что-то заскулило. И всё смолкло. Шипения больше не было. Пятна тоже не было. Был дом, была улица, были деревья и были три чёрные фигуры, лежащие на асфальте. Победитель медленно подошёл к ним. Это были они, два фаната и собака, вернее, то, что от них осталось. Победитель вернулся к остальным. Сурово. Да.

VI

Да, бить кулаками стену было действительно бессмысленным занятием. Это Дик Реджерс, владелец небольшой компании по сбыту автомобилей, очень хорошо понимал. Стены, пол, потолок, стол, стул, кровать и даже решётки на окне были обиты каким-то мягкими коричневыми подушками. Не то, что голову разбить, но даже спину почесать было невозможно. И как он умудрился попасть в это заведеньице?! С ума можно сойти! «Кстати, — подумал Дик, — насчёт схождения с ума: я ведь ещё вроде как и не совсем того, в смысле этого…» Мысли заблудились в голове Дика: слишком много там было извилин. Но одно он знал точно: он — нормальный. И поэтому его не могли, не имели права помещать сюда. В психдом.

«И во всём виноват этот чёртов старик, — думал Дик. — Всё донимал меня своими чёртовыми указаниями: «Сотри личную историю!», «Принимай ответственность за решения!» и другими, вроде этого. И я тоже хорош: закричал на весь ресторан: «Я больше не хочу грызть кактусы и летать в чем мать родила!» Наверное, из-за этих слов меня и притащили сюда, в эту милую камеру. А старик, небось, сидит в своем доме, да курит что-нибудь, вроде дымка». Так думал Дик Реджерс, сидя на мягком стуле возле мягкого стола, смотря на мягкие ножки привинченной к мягкому полу мягкой кровати.

VII

В психдоме начался обход. Этот обход был ежедневным с 15.00 до 15.04. Нормальные люди, а их было много, не могли понять, как можно за 4 минуты обойти всю психушку, в которой, по некоторым данным, имели место быть 3.126 с половиной человек. С половиной, т. к. один ненормальный псих считал себя за половинку. Что же, слово пациента — закон, поэтому никто против этого не протестовал. Половинка так половинка…

Итак, в 15 часов 2 минуты 34 секунды в однокомнатную одноместную односумасшедшую палату, в которой лежал на кровати бизнесмен Реджерс, вошли: маленький, лысый, похожий на Ленина человек с молоточком в одной руке. В другой он зачем-то держал струну от гитары. Он, вероятно, был главный врач. За ним вошли две хрупкие тётеньки. Это, наверное, были успокаивающиедушевнобольных. Дик, как только их увидел, мысленно проклял себя за то, что за всё время, сколько он здесь находился, не потрудился поискать сиденье. Оно ему сейчас бы очень пригодилось…

Ленин подошёл к Дику и ударил его со всего размаху молотком. Причём не по коленке, как полагается, а по левой руке. Хорошо, что и молоток тоже был мягким.

В момент удара струна в руке Ленина заскрипела что-то вроде «Эй, Джигуне, Джигуне» или какого-то киргизского напева. Врач очень изумился. Его изумление проявилось в том, что он начал чесать мягкую мебель и кровать Дика, сперва медленно, потом всё быстрее и быстрее. Наконец, устав, Ленин обратился к тётенькам:

— Всё ясно, но не понятно одно: как эту девушку (здесь врач показал на Дика) ещё не пристрелили!

Дик начал судорожно вспоминать забытые в детстве молитвы.

— Вы, Фёкла Тимофеевна, — продолжал врач-убийца, — позаботьтесь о том, чтобы эту девушку перевели в камеру-номер 1256/108. А я пока попрыгаю на правой ножке. Матрёна, подержите мою левую ножку!

…Дик понял, что совершил большую ошибку, когда три года назад он приехал к этому идиоту-старику. Ведь в том, что он, Дик, сейчас здесь, виноват старик, только старик, и никто, кроме старика!

VIII

В камере-номере 1256/108 Дик увидел странно одетого мужчину лет 45-ти. Он был одет в халат (в этом ничего странного нет) и подтяжки. Самое интересное было то, что эти самые подтяжки абсолютно ничего не поддерживали, а были просто так прикреплены к халату.

— А, здорово! А я, признаться, очень соскучился по людям, — сказал мужчина Дику. — После того как я год назад загрыз одного идиота, ко мне уже три года никого не подсаживали.

Дика не удивило ни загрызание больного больным, ни сроки, названные этим каннибалом: он сразу понял, что если в этом заведении он будет считать, объяснять себе и другим и пытаться понимать всё, то отсюда наверняка никогда не выберется. Между тем, каннибал продолжал:

— Меня зовут Моисей. Муся, то есть. Тебя, парень, я буду звать Исааком. Ты мне нравишься. Я убью тебя сразу, не мучая.

«О Господи, — подумал новоявленный Исаак, — я не хочу быть убитым, тем более предварительно поменяв национальность». Каннибал Муся ему определённо не внушал доверия.

— Ну, ты меня пока не бойся, Изя. Эти 39 часов 55 минут я спокойный. Я буду с тобой разговаривать.

«И слава богу, — подумал Дик. — Да, а какой бог у евреев? Ничего уже не помню из Библии. Яхве? Иегова?»

Каннибал Муся подошёл к одной из двух мягких кроватей, стоявших в камере-номере. Подошёл, сел на пол, положил одну ногу на кровать, а другую под оную и начал медленно покручиваться по своей оси.

Эта поза шокировала Дика. Он помнил из одного фильма, что именно так поворачивался из стороны в сторону орангутанг перед тем, как начать разгрызать баобаб.

Нет, каннибал Муся не стал грызть баобаб, вероятно, из-за того, что этого дерева в камере-номере не было. Но зато этот явно психически больной, уже довольно старый, во всяком случае, не молодой, лысый, с загнутым носом и огромными округлыми веками еврей начал делать попытку за попыткой прокусить мягкий пол под собой. Покусав пол минут тридцать, Муся повернулся задницей к Дику и медленно проговорил:

— Слушай, объясни мне, пожалуйста, Изя, почему Земля сама в себя не провалилась? Ведь люди всё рождаются, дома всё строятся и свиноматок, по моим данным, всё больше становится. Как же Земля всех держит?

Дик понял, что если он сейчас не ответит, то этот разъярённый орангутанг поменяет пол на Дика и начнёт грызть его.

— Понимаешь, Муся, — произнёс с акцентом Дик. — Земля становится ста’гее, в ней всё остывает, и внут’генности Земли становятся тве’гдее. Ве’гнее, твё’гже! Вот ничего и не проваливается.

Дик сам удивился, как он до этого дошёл. Дик приободрился и стал ждать другие вопросы. Но их не было. Вместо вопросов Моисей начал распространяться о своей теории, которую он сам назвал «Под ногами»:

— Изя, смотри, что я откопал в своих извилинах: сколько людей померло за всю историю Земли? Очень много, миллиарды! Так вот, если их миллиарды, то получается, что, прогуливаясь по дороге, играя в футбол и катаясь на лыжах, мы каждую минуту стоим и прыгаем по чьим-нибудь трупам, и под нашими ногами — всегда могилы!!! Это ужасно, ужасно здорово! Представляешь. Гм, к чему бы это я?! Да-с.

Дик начал убеждать этого психа, что обычно люди хоронились на кладбищах, а не где попало, и что, играя в футбол, мы вряд ли бегаем по трупам. Но Моисей стал вдруг выходить из себя:

— Как! Ты — против моей любимой теории?!

Слава богу, в это время дверь их камеры-номера открылась, и на пороге показалась Фёкла Тимофеевна. Она не совсем спокойным тоном объяснила Дику и Мусе, что пора выходить из камер гулять во дворе их замечательного психического (или психиатрического?) дома. Дик немедленно пошёл.

IX

Во дворе собралось много народу. Не стоит тратить время на описание каждого больного в отдельности, заметим только, что многие, очень многие из них на больных, а тем более на хронических больных, не тянули. Это были здоровые, но немного странные люди. Правда, не все.

Дика привлёк разговор группы мужчин, стоявших у самого забора (с колючей проволокой).

— …Хорошо, а какова ширина железной дороги в Канаде? — спросил какой-то лысый толстый дядя у своей полной противоположности: худенького, немного сгорбленного старика с бородкой.

— 143 с половиной сантиметра, — последовал ответ.

— А длина лодки «Ра»?

— 15 метров.

— А диаметр Олимпийской медали?

— 6 см.

— Что вы делаете? — спросил Дик у лысого толстяка.

— Да вот, этот мужик, — толстый показал на худого с бородкой, — знает все длины, массы, высоты, данные и даты, которые только существуют в мире. Это феноменально!

«За это его сюда и посадили», — подумал Дик. Сперва он решил, что его разыгрывают, и не придал этому значения. Всё это чушь собачья! Но Дик всё-таки решил остаться у этой группы людей, во-первых, потому, что больше ничего интересного во дворе не было, а во-вторых, потому что вопросы всё сыпались и сыпались, а ответы всё давались и давались.

— Какова сжимаемость свинца?

— 0,00000223.

— А сколько весит Луна?

— 7,4 x 1022 килограмма.

— А скорость зерноуборочного комбайна?

— От 1 до 18 км/ч.

— Коэффициент трения качения колеса со стальным бандажом по стальному рельсу?

— 0,05 см.

Дику стало интересно. Он решил сам задать вопрос. Только уже на дату:

— Когда родился Лев Толстой?

— 9 сентября 1828 года.

— Ален Делон?

— 8 ноября 1935 года.

Становилось захватывающе.

Следующий вопрос задал Муся:

— Когда родился Шолом-Алейхем?

— 2 марта 1859 года.

— Егор Лигачёв?

— 29 ноября 1920 года.

— Кейт Ричард?

— 18 декабря 1943 года.

— Брам Ньюгарт?

— Ещё не родился.

Да!!! Несмотря на то, что день был достаточно холодный, все, кто задавал вопросы, были мокрыми от пота. Один худой старик с бородкой был спокоен. А вопросы шли и шли.

— Гитлер?

— 20 апреля 1889 года.

— Ульрих фон Гуттен?

— 21 апреля 1488 года.

Ясно, на датах рождений не поймаешь. Надо спрашивать другие даты.

— Когда появились фидаи?

— 23 сентября 1092 года.

— Когда умер Фридрих Барбаросса?

— 10 июня 1190 года. И не умер, а утонул.

…………………………

«Сажают сюда не за ответы, а за вопросы», — подумал Дик Реджерс.

X. Житие святого Монтбреция

→ к эребу → высоконравственно → тормоз → ихтиандр → парманохольхира → пензопенный → подфигуристый → заприснопрезренный → извращенец → даздраперма → к эребу →

XI. Житие святого Монтбреция

…

XII. Житие святого Монтбреция

…

XIII. Житие святого Монтбреция

…

XIV. Житие святого Монтбреция

Глюк подошёл к окну своего дома на Большой Лагерной. Он посмотрел в то самое окно того самого дома на Большой Лагерной и увидел из того самого окна того самого дома на Большой Лагерной другой дом на Большой Лагерной. На том, другом доме на Большой Лагерной, что был виден из того самого окна того самого дома, что на Большой Лагерной, висела табличка: «Улица Большая Лагерная».

— Не понял! — съязвил Глюк, глядя на ту самую табличку «Улица Большая Лагерная» на том другом доме на Большой Лагерной, что был виден из того самого окна того самого дома, что на Большой Лагерной.

«Вчера улица была Большой Лагерной, — подумал ещё Глюк, смотря на ту самую табличку «Улица Большая Лагерная» на том другом доме по адресу: Большая Лагерная, что был виден из того самого дома, что расположен на улице (вдоль проезжей части), названной в честь Большого Лагеря Большой Лагерной. — А сегодня почему-то — Большая Лагерная!»

Вы помните, где это было сказано?

XV. Житие святого Монтбреция

«Странно! — однажды так сказал святой Монтбреций. — Я беру двумя пальцами камень, поднимаю его на высоту, отпускаю его, разжимая пальцы; мало того, я его ещё и толкаю вниз, а он вдруг ни с того ни с сего — бац, — и — падает!!!»

— Действительно странно! — съэребствовал Глюк.

Святой Монтбреций пошёл к Эребу.

XVI. Житие святого Монтбреция

…

XVII. Житие святого Монтбреция

Пока Монтбреций шёл к Эребу, ему в голову пришла забавная мысль: «Где это я живу?!»

Монтбреций был гостеприимным человеком, поэтому он не мог отказать этой пришедшей в голову мысли и поэтому начал думать, что же ответить на сей коварный вопрос. И ОН ПРИДУМАЛ.

Пред Началом Времён, в Середине Минут,
За Порогом Великой Завесы,
На Краю Пустоты, в Королевстве Приют,
В Чащобе Потухшего Леса

Жил Монтбреций Святой, верноподданный князь,
В Светлой Башне Гранитного Замка,
А вокруг — ни души, лишь, в окошко стучась,
Ветер князя будил спозаранку…

«Да!» — сказала та самая мысль Монтбрецию.

«Да…» — повторил Монтбреций.

«А что дальше?» — спросила мысль.

«Не знаю…» — ответил Святой Князь.

XVIII

Чертоги дворца дрожали от громовых слов Предводителя. Тысячелетние платиновые зеркала трескались от вибрации и рассыпались на крошки. Ветра гуляли по пустым опочивальням и резиденциям седьмого этажа. Громадные люстры с десятками тысяч восковых, стеариновых и парафиновых свечей, казалось, доживали свою эру.

От слов Предводителя густые баобабы в десятках миль от чертогов вырывались с корнем, смерчи и ураганы улетали вредить свету.

Предводитель бушевал и рузвельтовал. И было отчего. Его вторая по любимости пятая орда в составе двадцати шести легионов и пятнадцати когорт была разгромлена!!! И кем! Каким-то проходимцем, жалким Святым, всего-навсего Непобедимым Воином, теперь гордо именовавшим себя Победителем!

Победителем В Битве С… с его вторым по любимости войском. О горе!!! О стыд!!!

Ведь теперь над ним будут смеяться… Нет, вслух он, Предводитель, не хотел произносить эти достославные имена.

Отец Сифилио Дон Бау Халдейский, Предводитель Голубых, Губитель Паровозов, крикнул своего Кота. Кот немедленно странглодировался, приземлился и взбил свой и без того пушистый хвост…

— Весь в-вниманьи-и-и, — произнёс Кот…

XIX—XX

Кот Дон Бау Халдейского был замечательным котом, в смысле — заметным. Он был Воином, кроме того, он ненавидел других котов. Самым лютым врагом Кота считался (вернее, он сам считал) КОТ Божественного Справедливо Карающего.

Кот только что дрался с КОТОМ.

И в очередной раз был побеждён. Надо сказать, что Кот ни разу не выходил победителем в битвах с КОТОМ.

Зато Кот умел транглодировать и транглодироваться.

О, это был замечательный Кот…

— …Весь в-внимани-и-и, — произнёс Кот.

— Сейчас же сюда Хэ Су О, Хуэй-нэна, Масутацу Ояму и его быков, — возгласил Дон Бау.

— О да… — таков последовал ответ.

Кот отбыл.

XXI. Протокол Халдейских мудрецов

Ч Е Р Т О Г И  Д В О Р Ц А

Присутствовали:

— Губитель Паровозов Отец Сифилио Дон Бау Халдейский, Предводитель Голубых;
— Хэ Су О, он же Вообще Кошмарный Мужчина, он же Проклятый Неврастеник;
— Хуэй-нэн, он же Последователь Дел Бодхидхармы, он же Идеолог Дзэн-Буддизма;
— Масутацу Ояма, он же Горный Отшельник, он же Создатель Кекуши Синкай Карате До, он же Убийца Быков;
— его Быки, они же Просто Обманутые Бедные Животные.

ДОН БАУ

Явились все? Ну наКонец-то!
Заждался вас. Устал. Устал.
Собрал вас здесь для объявленья
И чтобы положить Конец
Разбойническим нападеньям
На Орды славные Мои.
В Конце Концов, Я заКонался
Будимым быть чуть свет и каждый раз
Выслушивать доклады о том,
Что снова Кончились
Запасы храбрости в какой-нибудь Орде.
Конечно, может быть, Монтбреций
Сильный воин,
Но не настолько, чтоб приКончить
Его вы не были бы в силах!
Что можете сказать об этом?
Ояме слово Я даю.

МАСУТАЦУ ОЯМА

Покорнейше благодарю!
Вот мнение моё:
Монтбреций скоро ведь уходит
Куда-то за Гору, за Тридевять
Морей.

ХУЭЙ-НЭН

Земель, Ояма!

МАСУТАЦУ ОЯМА

Да! Земель!
Так вот! Покуда он
В отсутствье долго будет находиться,
Должны мы силу нашу укрепить.

ДОН БАУ

Что будешь делать ты,
Ояма?!

МАСУТАЦУ ОЯМА

Я?! Пилить!
Кощей Бессмертный выдал мне
Подковы.
Специальные, для всех моих быков,
Но вот проблема: больно велики они
Для маленьких животных!
Решал, что делать, целый день…

ДОН БАУ

Всё ясно с вами. (Про себя.) Ну и пень…
Скажи же ты, Хуэй, как нам
Монтбреция убрать!

ХУЭЙ-НЭН

Скажу! (Про себя.) Садитесь ночью на
Кровать и начинаете играть…
(Вслух.) Проблема велика!
И требует она решенья!
Так-так… Сейчас… Минуту…
Придумал!!! Надо нам
Монтбреция убрать…

ДОН БАУ

…Так вот и Я про то же!
Только как?!

ХУЭЙ-НЭН

Да очень просто!
Мы должны сразить его в бою
И прах развеять по Вселенной!

ДОН БАУ

Прекрасно, Нэн,
Ты молодец!
Всё остальное мы поручим
Надежде нашей, Хэ Су О.

ХЭ СУ О

Что должен делать я?

ХУЭЙ-НЭН

Позвольте мне, о Предводитель,
Надежде нашей объяснить
Детали дела, так сказать!

ДОН БАУ

Я разрешаю!

ХУЭЙ-НЭН

Хэ Су О!
Мой друг! Надеюсь мне не надо
Тебе, родимый, объяснять,
Кто есть для нас Монтбреций гадкий!

ХЭ СУ О

Не надо…

ХУЭЙ-НЭН

Я в восторге! Да!
Ну-с, слушай!..

Здесь Хуэй-нэн начал объяснять Хэ Су О подробности одной экстраординарной операции, направленной против Святого Князя Монтбреция-Победителя.

XXII

…

XXIII. Из архивов

Тревожное было время!

На дворе стоял, нет, сидел, а ещё точнее, поднимался август. Он в этом году был не такой, как обычно — знойный, жаждный и последний. Нет. В этот раз август был манящим ввысь… нет не туда, а немного левее… вот, правильно, именно туда.

Август собирался уходить. Впереди был Январь.

Чувствуя это, Победитель В Битве всё больше укутывал свои озябшие ноги в негреющий Плед. Победитель уже четыре недели находился в ссылке. Его холодный дом-барак ютился на одном из бесчисленных островов Каспийского моря Саратовской губернии. Все почему-то думали, что остров омывался водами Волги, но Победитель твёрдо знал, что это не так: граница между рекой и морем севернее.

Параллельно этой границе, с запада на восток, каждый вечер летели вороны. Они летели косяками. Косяки были очень длинными, около двух-трёх километров, шириной метров сто. Один косяк пройдёт, начнёт своё движение другой, чуть дальше от Острова, на котором лежал Победитель, и левее. Потом снова косяк, совсем далеко, а за ним ещё один, прям над головой.

XXIV

Так продолжалось час.

Это был любимый час Победителя из всех двадцати четырёх, а может быть, и двадцати пяти часов. В этот час небо неодинаково, ветер ищет, и сумерки ещё не начинаются, а солнце круглое-круглое, красное или золотистое, и где-то над лесом, светит на гору-тучу. Солнце садится в дымку, в какую-то подушку, а с двух сторон — порванные или целые паутины облаков, озаряемые золотисто-красными отблесками, нет, не отблесками, а тенями, тенями солнца от солнца. Тени ложатся и на другие облака-страны. Недалеко от заката — какая-то дымка, немного холодная и тяжело-свинцовая; только верхние края стелящегося тумана залиты золотом, красно-фиолетовым солнцем. А где-то там, немножко подальше, какой-то шпиль, и корень его не то, чтобы горит, но лучезарит, и другие страны-облака, восторгаясь этим, льнут к шпилю, а солнце может достать его только своими золотистыми тенями. Когда оно садится в серую синевато-красную тёмную и светлую полосу, немножко жаль, что оно распадается на части и в конце концов остаётся виден лишь пунцовый краешек, круглый краешек светила. Но он продолжает отбрасывать пурпурную тень, заменяя уставшее за день солнце, и облака, озарённые и схваченные последними мгновениями жизни, начинают петь, тихонько покачиваясь; песнь их льётся в реку, которая медленно и тепло остывает, застывает, выпуская куда-то из уст своих туман. Туман возносится в невыразимый верх, где, наверно, вершит Спаситель, и, расслабляясь, растекается по ещё светлым верхушкам леса, задевая распылённый уже шпиль. Песнь облаков стихает, движение прекращается, скоро сумерки, совсем скоро.

Великий час! Последний, сильный час дня; день, накопив за прошлую ночь силу, в этот последний, раскрашенный час отдаёт оставшуюся силу миру (а осталось ох как много). Мир заряжается; сумерки потребуют много энергии, тепла. Наконец, начинается. Спускается сумрак на небо, топя пунцовый круглый краешек солнца в свинце; на реку, превращая туман во что-то удивительно-необычное, в сказочное; на лес, в нём наступает небытие. Весь мир раздваивается и разтраивается, нет, он не делится, но к нему добавляется тот, другой мир, иная реальность. Всё растрескивается, разбегается в стороны, уходит через себя во что-то.

И Сила. И Власть. И Счастье. И Причина. И Начало. И Полное Завершение. И Пустота. И Неописуемое…

Часть вторая

I

…Это были они, два фаната, и собака. Победитель вернулся к остальным. Сурово. Да.

Дон Хенаро II выскочил сам. Сегодня он был полностью расслаблен, поэтому-то и услышал странную тишину. На крики и шипенье он как-то не обратил внимания. Что же в этом особенного? Бывает.

Дон Хенаро II подошёл сперва к четвёрке, пожал всем руки. Потом все решили посмотреть, что стряслось с лежащими. Все пятеро подошли к месту, где, по их мнению, должны были лежать фанаты. К величайшему изумлению Бодай-Дарумы (остальные уже ничему не удивлялись), на асфальте никого не было… Все пятеро медленно пошли назад, на Север.

II

Пройдя метров пятьсот, Вседержатель остановился. Все столпились вокруг него.

— У меня к вам единственный вопрос, — произнёс Он. — Кто пойдёт со мной?

Никто не спрашивал о цели похода, ведь главное — не цель, а путь. Все были готовы идти с Учителем. Великий посмотрел на Победителя.

— Помнится, когда-то ты отказался идти со мной. Хотя это было давно и неправда, но всё же… — сказал Он.

— Да, — ответил Победитель, — но тогда я не был Воином.

— Тогда вперёд! — воскликнул Сэнсай.

Человек Ночи, Бодай-Дарума и Дон Хенаро II размеренным шагом пошли за ним.

А Победитель стоял…

— А разве я сейчас Воин? — произнёс он тихо-тихо, чтобы никто не слышал. — …Воин не может выбирать… Но… что есть преступление? И… Нет, я не воин… (А его друзья всё шли, не оборачиваясь, уходя.)… О, Господи! Почему я решил, что он хочет убить человека?!

И Победитель побежал догонять друзей…

…И вдруг Победитель понял: …

Здесь Великий обернулся. Это было согласием.

III. Из архивов

Сегодня к Победителю подошли двое. Победитель внимательно посмотрел на их лица. Эти лица явно показывали, что было в мозгах у этих двоих.

— Слушай, — сказал Дон Хуан II, он же Человек Ночи, он же Спидий, он же дон Гуг, он же… впрочем, это неважно.

Победитель понял: сейчас ему присвоят какое-нибудь имя, скорее всего, неприятное.

— Слушай, — повторил второй, отец Здрахуйте.

— Ты у нас отец Тук, — сказал для разнообразия первый.

Победитель помолчал с минуту, потом сложил руки на груди и сказал:

— Господа! Вы, возможно, хотите, чтоб вас называли Гуг и Здрахуйте. Но запомните моё имя! именно МОЁ имя: Я — Непобедимый Воин Святой Князь Монтбреций, Победитель В Битве С Голубыми!!! И никто более! Кто знает, может быть, когда я покину этот бренный мир, я стану отцом (или братом?) Туком. Однако никто об этом не узнает!!! Честь имею, господа!

Победитель прошёл между удивляющимся отцом и изумляющимся доном.

IV. Magister dixit

…Учитель, Победитель, Человек Ночи, дон Хенаро II и Бодай-Дарума вошли в какой-то тёмный переулок.

— Слушайте внимательно, мои славные воины, — произнёс Божественный. — Слушайте и запоминайте. Когда-то, лет 800 назад, на свете жил один мудрец. В одних странах его знали как Иоакима, в других его называли Бавартишафом, в третьих — Саллихом ибн Дабисом. Он много путешествовал. В конце концов он где-то остановился и принялся писать философские трактаты. И однажды он написал одну великую книгу, которая называлась… а, чёрт, я, кажется, забыл. Но название очень крутое. Так вот, я об этом никогда бы не узнал, но, — продолжал Он, — но совсем недавно, в сновидении, он, Иоаким, пришёл ко мне и рассказал всё это. И ещё он сказал самое главное: что-то неладное творится вокруг него и его… а… книги. Какая-то сила хочет сделать с ним что-то. В общем, люди, нам надо туда попасть, разыскать мудреца и помочь ему. Вопросы есть?

Вопросов было много.

— Зачем? — спросил Бодай-Дарума.

— По одной простой причине, что он пришёл ко мне в сновидении, а это, согласитесь, не каждый день случается.

— Не каждую ночь! — поправил Человек Ночи. — А ты случайно не знаешь, как мы туда попадём?

— Через сновидения.

— И где нам его искать?

— Вот этого я и не знаю, — полный и обстоятельный ответ Великого поразил всех. — Знал бы, один отправился бы. Мы разделимся, по одному человеку — в разные концы света. Америку пока трогать не будем.

— Прекрасно, а что в этом трактате такого?..

— Как сказал Иоаким, в нём — высшая мудрость.

— Приход Бодхидхармы с Запада?

— Да, что-то вроде. Ещё вопросы.

— Хорошо, допустим, мы туда отправимся. Но что значит «лет 800 назад»? Здесь важны секунды.

— Так, все постараемся отправиться ровно на 800… нет, на 806 лет назад. Минута в минуту.

— Что-то немного странно. Если это — мудрец, то невозможно у него ничего выкрасть, тем более — высшую мудрость! Злые силы какие-то!

— Что ты знаешь о злых силах! Мир загадочен! Одно то, что он мне в сновидении явился — уже что-то значит.

— Слушай, а может быть, это тебе просто цветной сон приснился? — спросил невзначай Победитель.

Великий посмотрел на него рассеянно и пробормотал:

— Пять ударов в пресс…

— Ладно, Великий, ладно, успокойся. Но почему бы нам не отправиться, скажем, 807 лет назад, чтобы загодя что-нибудь там предпринять. Или мы сразу — с места — в карьер, в самую гущу событий?

— Нет-нет. Ничего не известно. Вообще неизвестно, сколько, где и когда жил этот старик. Может быть, он жил при динозаврах на Марсе, и сейчас он ещё живёт где-нибудь в Магадане. И всё это время он борется со злой силой. Может же быть такое? Он просто сказал мне: «Приходите в 1184 год ко мне — так вам будет удобнее», — и всё.

— Слушай, Фанат! Это получается, мы ночью будем там рыскать по Вселенной, а днём жить здесь?

— Нет. Я всё предусмотрел. Одних наших, так скажем, суток хватит на многие месяцы поисков там. Время от времени мы все будем встречаться; думаю, у всех хватит энергии путешествовать, ну не через 800 лет, а хотя бы… Короче… Вы меня запутали… Встречаться будем там же, не просыпаясь, тогда же, 800 лет назад, в каком-нибудь месте на Земле, ну, например, в Москве, ведь тогда уже была Москва?

— Сказать честно? Может быть, именно в 1184 году её, как таковой, и не было.

— Ладно, потом посмотрим. Ещё вопросы.

— Слушай, Великий, — сказал Победитель. — Мне всё это нравится. Только вот… Насчёт сновидений… Я, честно говоря, ещё ладонь не видел, не то, чтобы путешествовать, тем более — во времени, не говоря уж о 800-стах годах…

— Ничего, захочешь — пролетишь туда и, может быть, обратно.

— Ну уж если я не вернусь, это не беда: если это сновидение и всё время, сколько мы там пробудем, будет здесь всего лишь одной ночью, то я спокойно проживу 806 лет и снова буду жить здесь, — сказал Человек Ночи.

— Над этим стоит подумать, — произнёс Победитель, — в крайнем случае, нас разбудят… Может быть…

— Когда отправляться-то?

— На следующую ночь. Да, с собой ничего не брать, даже одежду. Посмотрим заодно, какие вы Воины.

— Непобедимые, — ответили все хором.

— Да. Да, и последнее, там — осторожно! Все-таки, сновидение — это вам не сон. Здесь и убить могут.

— Так что 806 лет ты не проживёшь, — обратился Победитель к Человеку Ночи, — прикончат тебя по дороге.

V–VI

Где-то на юге догорала школа. До отправления туда оставалось полдня. Всё было уже решено: Победитель остаётся на Руси, Человек Ночи летит на Ближний Восток, дон Хенаро II — в Японию и прилегающие к ней державы, Бодай-Дарума — в Европу. Божественный же должен будет быть сразу везде: летать от одного к другому, помогая попавшему в беду.

Всё было ясно. Но ничего не было понятно: как именно помочь Иоакиму, если его вообще кто-нибудь найдёт, что делать с книгой, что вообще делать?

Но это были детали.

Главное — путь, а не цель.

А там — посмотрим!

И всё же Победитель немного волновался. Куда лететь — было ясно: через 806 лет во времени и отсюда в Новгород в пространстве. Победитель решил, что если об Иоакиме что-нибудь знают на Руси, то либо в Новгороде, либо в Галиче, либо, на худой конец, в Киеве… Да, к тому времени Киев уже был не тот…

Волновало Победителя другое: хорошо, допустим, он очутится в Новгороде конца XII века, но очутится-то без одежды, без денег, без еды, наконец! Это было, конечно, высоконравственно, но слишком уж сурово!

— Ладно, что-нибудь да придумаем! — сказал сам себе Победитель после раздумий на эту тему. — И как до меня раньше не доходило путешествовать во времени?!

Оставалось семь часов.

VII

Несколько слов о Божественном:

Он — Всевышний и Присносущий, Которого владычество — владычество вечное, Которого царство — в роды и роды, Которого все дела истинны и пути праведны, Который силён смирить ходящих гордо, в руке Которого дыхания наши и у Которого все пути наши; Он — Бодрствующий и Святый Всевышний;

Он — Царь, возвеличившийся и укрепившийся, и величие его возросло и достигло до небес, и власть его — до краёв земли;

Он — Бог богов и Владыка царей.

VIII

…

IX

…

X

а)

Метро. Поезд. Вагон. Девяносто человек. Движение. Скоро станция. Торможение. Все напрягаются, но in vain: какая-то сила, и — все девяносто по её команде наклоняются вперёд. Дети и старики, герои и убийцы — все вместе, все параллельно. Стадо. И ничего нельзя сделать. Инерция. Скоро всё будет нормально, и каждый станет самим собой. Но это потом. А сейчас — стадо; дрова в кузове грузовика навалились на один край. Инерция… Ужасная сила.

Как он ненавидел эту силу…

б)

…А то, что ты видишь —
Отпечаток природы,
Нарисованный тобою
по памяти…

в)

______________________________
__________       __________
__________          _________
______________________________
______________________________
______________________________

Да Чу. Воспитание великим

Благоприятна стойкость. Кормись не (только от своего) дома — счастье.

Благоприятен брод через великую реку.

(I) В начале девятка. Будет опасность. — Благоприятно остановить (свою деятельность). (II) Девятка вторая. У воза выпали спицы. (III) Девятка третья. Погоня на хорошем коне. — Благоприятна в трудности стойкость. И вот, (если будешь) упражняться в (применении) боевых колесниц, (то) благоприятно иметь, куда выступить. (IV) Шестёрка четвёртая. Защитная доска (от рогов) телёнка. — Изначальное счастье. (V) Шестёрка пятая. Клыки выхолощенного вепря. — Счастье. (VI) Наверху девятка. Какие могут быть дороги на небе? — Свершение.

Какие могут быть дороги на небе? —

Свершение.

г)

А Монтбреций был действительно князем…

д)

А среди предков Иисуса по отецИосиф`ской линии было 3 Иуды.

XI

«Никогда не опускайтесь до поэзии, мой мальчик».

Диккенс

Стр. & Стр.

Стихи товарища Хлебовводова Р. А.

Деревья не горят под белой дымкой
Кружевного леса.
И пузыри, как в печке снег, в миг холодеют
Там, над серебристой речкой, уходящей вдаль.

Когда идёшь по кромке льда, не думаешь,
Что ты томишься в сердце.

Открой занавес окна,
Чтобы солнце увидело тебя.
Закрой занавес окна, чтобы
Темнота объяла тебя.
Раздвинь занавес окна,
Чтобы ветер тронул тебя.
Отойди от занавеса окна, чтобы
Он не смыл тебя.

Выжигая рубленые зори,
Солнце красит мирскую тень.
Убивая кинутое горе,
Мы идём, уменьшая день.

Расслабившись, можно признать в быке
Изваяние.
Золотистый шар душит тебя, несмотря на
Цвет.

Забей точку в небытие,
И ты увидишь гениальность мира.
Спроси у отраженья в голове,
Зачем мы ходим там, где мог расти
Цветок.

Забудь тот дом, где высек ты огонь,
Где в первый раз ты думал о Вселенной…
Тот замок, развивающий здесь вонь,
Тот князь, который ищет в замке смерть,
Та смерть, что ищет вместе с ним себя, —
Колышут золотом мой образок нетленный.

Сейчас раздастся выстрел, поразивший
Несвоевременные всполохи раскатов.
Потом — другой, который испещряет
Оранжевые всполохов раскаты,
…не живи с наградой.

см. дальше.

The Intestate Was Resuscitated

The somniferous croon’s resoluble into splinsters.
The fluffy flunkey grooms the nozzles of nude spinsters.
The depths of rattle hood the peckish jeremiad.
And loobies don’t mar rood, and parcels are sincere.

The freaks of ouster is bobbery pack
And meagre, A.S.P.’s ressala.
The xanthous wowser was gliding aback
And prattling with debussing mullah.

The gingery GIJ digester the Jap jail gippo and dog’s-nose
While the popinjay forged the jet.

The interosculation mulcted his muliebrity, I see.

to be continued.

Here rests his head upon the lap of Earth
A youth, to Fortune and to Fame unknown.

Grey

HIC IACET ALTER EGO
EXEGI MONUMENTUM.    AD USUM.    S. A.
CURRICULUM VITAE
URBI ET ORBI
AB OVO USQUE AD MALA
GROSSO MODO CURRENTE CALAMO SAPIENTI SAT:
ECCE HOMO!
CUIQUE SUUM
HOMO SUM, HUMANI NIHIL, A ME ALIENUM PUTO
HOMO NOVUS
ERRARE HUMANUM EST
EGO
SANCTA SANCTORUM
TAEDIUM VITAE
SENSUS
INCREDIBLE DICTU
SUB SPECIE AETERNITATIS
ERRATA
ULTIMA RATIO
FINIS
TERTIUM NON DATUR
TERRA INCOGNITA
QUI PRO QUO
PUNCTUM SALIENS
IN MEDIAS RES
NIHIL
FECI QUOD POTUI, FACIANT MEUORA POTENTES
DE MORTUIS AUT BENE, AUT NIHIL
NOSCE TE IPSUM
MEMENTO MORI, VITA BREVIS, CARPE DIEM
QUO VADIS?
VERBA VOLANT, SCRIPTA MANENT
DIXI ET ANIMAM LEVAVI
VALE!
DIXI.
MONTBRECIUS.

* * *

Войди в тот храм, где молятся Иисусу.
Встань на колени и подумай, глядя на
Светлый образ Бога твоего:

«Страдавший спас меня, тихонько
Отстранив от той дороги, по которой
Лишь мне проплакать было суждено.
Касаньем мягким он сорвал с меня
Тень смерти.

Ступни его, готовые к гвоздю, слились с
Моей дорогой к моему кресту.
Он сердцем шёл к нему.
И встал, пройдя. И повернулся к нам.
И улыбнулся, нам отдав не нужное уже
Ему тепло. И душу настежь он открыл,
Расправив руки словно крылья.
И был прикован к дереву.

Мой крест!
Когда-то рос ты, к солнцу устремив
Раскидистые ветви. А сейчас ты впился
В хлеб железными когтями.
В невинность!

Крест!
Ты должен был меня, пронзённого,
Прижать к себе сейчас
За все мои грехи, за все мои ошибки,
За яблоко, проеденное червем.
Меня, а не Его!

Иисус! Ты умираешь в адских муках,
Ты, кто достоин первый рая.
А я смотрю, не в силах помешать
Тебе нести Мой Крест.
Иисус… Уходишь Ты, страдая, в своё
Царство, оставив нас, чтоб встретиться
Опять.

Поверь: приду и я к Тебе, о святости
Обитель! грехи все искупив.
Я буду вновь с Тобой.
Всегда с Тобой.
И здесь, и у Тебя.
Но если за мою любовь к Тебе
В геенне огненной пропасть мне суждено,
Тем больше я любить Тебя обязан…

Не умирай, Иисус! То — жребий мой.
Я должен был проститься с этим миром.
Прости меня, Господь, прости.
Иисус! Умри ж быстрей, не медли!
Избавься Ты от мук, от грешницы-
Земли.

Умри — и в миг войдешь Ты
В своё царство.
Иисус!! Не покидай нас! На кого
Оставил Ты людей? Жизнь без Тебя
Бессмысленна, останься…

…Я знаю, Ты, Спаситель, останешься
Навеки в Моем сердце.
И так я сохраню Тебя до смерти.
И после смерти Ты со мною будешь…

До встречи, Бог! Помилуй и прости,
Поправший Смертью Смерть…
Аминь».

Христианство — отвращение к жизни, пресыщение жизнью, ненависть к жизни.

Бог умер: Человек свободен, довольно материнской юбки.

Мы — совершеннолетние, и нет опекуна.

Надежда не на себя, а на Бога,

Вера в Бога и неверие в собственную силу — как вам не стыдно! — слабость!

А вера в Бога ради спасения есть трусость.

А мораль… Что есть мораль?

Что есть истина?

Все язычники — ужасны?

Все христиане — велики?

Любовь к Богу… Как можно любить СУДЬЮ?

Бога великого, величайшего и всё же — мстительного.

Рабство, рабство. Бог — господин, Господь!

А вы — рабы?!

Берите ж цепи!

И что есть грех для эллина……

XII

Старый человек напряжённо стоял на своих больных ногах у колонны храма и протягивал руки к толпе.

Холодные, надменные лица, лишённые милосердия, сливались в серый монолитный цвет. Старик не видел их. Он был слеп. В белых глазницах отражались сверкающие в небе молнии — надвигалась Вечная Ночь Вечной Бури. Он слышал это. И кричал толпе. Толпа бесилась. Она не понимала, что происходит. В оре толпы тонул голос мудреца. Он говорил о смерти, о белом костяном тумане с нелюбимым потерянным ребёнком на руках. Никто не хотел слушать его. Толпа двинулась к нему, руки тянулись во все стороны, как щупальца. Ад ожидает всех их, восклицал человек, но Бог дал людям молитву, чтобы избежать ада. Начните новую жизнь, найдите зелёную ветвь любви.

Мудреца отделяло от чудовища всего несколько шагов. Он стоял, освещённый пожарами, тянущийся вверх, к тучам и молниям. Он был мостом между толпой и стихией. Он подавал людям, ещё пока людям, руку, он звал их за собой, в жизнь…

Толпа изрыгнула:

— Сумасшедший! — и в миг исчез барьер между пророком и толпой, несуществующий барьер.

Он не бросился бежать. Он знал, что так всё и произойдёт, так всё и будет. Он всё видел. Он всё видел. Обречённые…

Душа белым голубем выскользнула из тела старика, воспарила, поднимаясь всё выше и выше, к Богу… и к своей смерти. Люди уже не могли помешать душе. Её отделяло от Бога немногое — лишь тень Земли.

Молния мгновенно испепелила белого голубя. Всё было давно известно. Толпа смеялась, стоя под колоннами храма Господа. И здесь Ночь опустилась на Город. И Храма не стало. И Толпы не стало. И опустился холод Мглы, вызванный твоею собственной рукой. Могилы были потревожены, Земля разверзлась, расколовшись надвое.

Я не смею смеяться над

Сумасшедшим.

XIII

Посмотри за левое плечо.

Помни о смерти.

XIV

Итак, до отправления в XII век оставалось семь часов.

Что же делали в эти часы будущие путешественники? А вот что:

Победитель. Честно говоря, Победитель практически ничего не делал. Сперва он начал судорожно вспоминать князей Владимиро-Суздальского, Новгород-Северского и других княжеств. Но затем он немного остыл и трезво подумал: «А смогу ли я вообще заснуть?» Подумав так, Победитель решил больше об этом не думать. Семь часов — не так уж и мало.

Можно, например, послушать музыку… Именно этим Победитель и занялся. Он прослушал:

Queen, Led Zep., P. McCartney, J. Lennon’a, Doors, снова Queen, Beatles, ABBA, Bee Gees, Black Sabb., Deep Purple, Pink Floyd, снова Queen, снова P. McCartney, снова Queen, причём 2 раза подряд. На это ушло 5 часов. Оставалось 2 часа, а делать было НЕЧЕГО. Тогда Победитель начал заниматься всем подряд: писал, рисовал, играл, лепил, опять играл, играл на, играл с, играл в, играл под и играл вопреки. Оставалось 45 мин.

Победитель начал нервничать. Он взял книгу, но ничего из нарисованного в ней не шло в голову. Тогда он сел на сиденье и начал дышать низом живота. Это ему понравилось. Он так увлёкся, что не заметил, что осталось всего 00 часов 03 минуты…

За 1,5 минуты он вскочил, поглядел на часы и ужаснулся. Кое-как он вынул подушки и одеяло, разделся и занял исходную позицию на кровати. Оставалось 43 сек.

Человек Ночи. Все 7 часов он… спал. Он решил отдохнуть перед сей важной прогулкой в прошлое. Это ему с успехом удалось.

Бодай-Дарума и дон Хенаро II занимались чёрт знает чем. Всё.

XV

Казалось, время остановилось. Секунда растянулась в вечность. Всё застыло, поражённое услышанным. Ни ветерка. Верхушки сосен безмолвствовали. Камни хранили тишину. Большие валуны, осколки скал, покрылись испариной. Всё молчало. А этот звук полз и полз по земле, медленно поднимаясь вверх. Это был выстрел.

Лишь секунду назад он возник из ниоткуда, но уже прошли века, а он до сих пор витал где-то здесь, залив всю равнину. И он останется здесь навсегда.

…

…

…Когда вы видите свою кровь, вы думаете о солнце и ветре?

Он думал…

(отрывки)

XVI

…

…

…

XVII

Кад Годдо

Б. Г.

Я был сияющим ветром, я был полётом стрелы,
Я шёл по следу оленя среди высоких деревьев.
Помни, что, кроме семи, никто не вышел из дома
Той, кто приносит дождь.

Ветви дуба хранят нас, орешник будет судьёй.
Кровь тростника на песке — это великая тайна.
Кто помнит о нас? Тот, кто приходит молча
И та, кто приносит дождь.

Только во тьме — свет;
Только в молчании — слово.
Смотри, как сверкают крылья
Ястреба в ясном небе.

Я знаю имя звезды;
Я стану словом ответа
Той, кто приносит дождь.

XVIII. Отшельник из Ифракодора

…

…

…

XIX

Халдеев извращается, как хочет.

Божественный Наш извращается, как найдёт нужным.

Ричард Львиное Сердце вообще не извращается (потому как умер).

Все остальные извращаются, как могут.

Молдагазый Григорьев занимался этим сверхинтересным и сугубо интимным делом с тщательностью голодного и продрогшего носорога, ищущего, кого бы задрать.

Извращение его состояло в следующем: он догрызал обеденную кость (вернее, то, что от неё осталось) за своим вечно свирепым псом Пантелеймоном.

В монгольских степях извращаются быстро и на конях.

В деревнях под Смоленском извращаются, как танцуют мазурку — изящно и от нечего делать.

В Эфиопии извращаются со всяческими извращениями.

В Москве — с чувством собственного достоинства.

В Воронеже, откуда был родом Молдагазый Григорьев, только позорят славный акт извращения. Верный соратник Пантелеймона по обедам — не исключение.

Вообще, Газыю, как звали Григорьева в детстве, с этого самого детства не везло. Первый звук, который он услышал, будучи рождённым на крыше местного станкостроительного комбината в результате перевыполнения плана, был душераздирающий вопль бронебойного свистка дяди Газыя, Наримана Киоптриевича, которым тот изнасиловал бедных советских тружеников — воров, подлецов этаких. С тех пор все знали, что Григорьев станет милиционером.

Когда Газый был в шестом классе, он неправильно расслышал фразу одноклассника «По ком звонит колокол». Будущему блюстителю порядка почудилось: «Поход к гинекологу», и от сердечной своей высоконравственности он прибил приятеля чугунной болванкой (дело было на уроке труда) к верстаку.

Приятель громко кричал. (Как выяснилось потом, в морге, крик его был абсолютно бесполезен.) С тех пор все знали, что Газый Григорьев будет крутым милиционером.

А на выпускном вечере Молдагазый натравил всех окрестных собак на учительницу пения: она оскорбительно и на высоких тонах отзывалась о волосах Григорьева, назвав их «псиной шерстью».

— При чём здесь друг человека?! — возмутился вчерашний школьник…

Больше в его милой старой школе не было урока пения. С тех пор планета Земля не сомневалась: Григорьев будет крутым милиционером с крутым псом, ненавидевшим музыку.

Так-то оно и случилось…

XX

…Варкалось. Хливкие шорьки
Пырялись по наве.
И хрюкотали зелюки,
Как мюмзики в мове.

Л. К.

«Спуй мне фесню о том, как сапётся бизом,
где локышется в рекче кростник,
где баляны в куктах игонда трах-тах-тах,
где прискорбник в печали поник…»

Г. С.

Humble thyself in the sight of the Lord
And He… shall lift… you up.
(Higher & Higher)
And He… shall lift you up.

Bob Hudson

…

…

XXI. Из архивов

Однажды святой Монтбреций пришёл на площадь небольшого города (как Заратустра). Там кричали люди. Они кричали рифмами. Один из них восклицал следующее:

Не хочу и не буду людей я терзать,
Обзывать, заставлять, убеждать и ломать.
Но меня ни один не сумеет понять:
Все умеют лишь льстить, наставлять или лгать.
Лишь способны вилять, выть, хамить и марать.
Через слово — ругательства, мат, «твою мать»…

«Хе-хе-е-е, — подумал князь. — Видно, этот фанат был близким другом Дитмара Эльяшевича Розенталя!»

Тем временем человек продолжал глаголить:

Рождены вы лишь брать, есть да пить, засыпать,
На одно вы пригодны: только существовать.

Князь хотел спросить этого фаната о «конструктивных предложениях», но не успел, т. к. сразу же после друга Д. Э. Р.’а начал орать другой, тощий очкарик:

Люди, о люди, вокруг оглянитесь.
Смейтесь и плачьте, кричите, галдите,
Люди, друг другу в глаза посмотрите,
Только не спите, только не спите…

«Вот тебе и «конкретная программа действий». Но почему они все против сна?!» — задался вопросом святой Монтбреций.

Жизнь хороша, но лишь жизнь, и не более?!
Много ли надо вам, массе без хлопотов.
Жизнь вам нужна лишь, да песня раздольная?
Стойте! Вы люди, не масса без ропота!

Здесь тощий остановился, высморкался, убедился, что толпа слушает, и продолжил дальше:

Впредь вы не стадо, а люди живущие,
Зрите, ведь небо совсем не безоблачно…
Тут все, кто его слушал, подняли головы вверх.
Твари, шакалы и гады ползучие…

Головы опустились…

Кровь нашу выпьют и мозг заморочат нам.

Монтбреций решил уйти. Но ужасы кончились, и началась биография какого-то дяди, который, видимо, чем-то не угодил очкарику:

Этот — упитанный, дутый, накаченный,
Главный, пример, молодец,
Чудо, святоша… им всё уже схвачено,
Всех разорил он вконец!

Срочные очень вопросы решает,
Он, только он — руководство страной.
Как без него? Он ведь жить помогает!..
Всё хорошо, только нам он чужой.

«Ест — не поделится,
Пьёт — не подавится», —

Здесь все засмеялись…

Детские мысли печально точны.
«Кушает» он, чтобы с нами мог справиться,
Мудрый владыка великой страны.

А тут все зааплодировали…

Глянуть лишь, чем же министр наш питается, —
Глаз не сводя, на еду мы уставимся.
Светлая, лучшая жизнь нам представится, —
— Всё для того, чтоб о нас мог заботиться!..

«Странная, однако, рифма», — решил про себя князь.

Монтбреций пошёл дальше, и вдруг перед ним представилась потрясающая картина: двое пьяных мужиков разговаривали… стихами! Говорили они следующее:

I

Дайте, дайте мне ответ!
Кто пустил Бодхидхарму за Тибет?!

При слове «Бодхидхарма» Монтбреций почему-то вздрогнул. Всё было очень странно.

II

Плохо вёл себя старик:
Надоел его нам крик:
Всё орал: дозвольте мне
Детей борьбе учить.

На борьбу у нас запрет,
Ну, созвали мы Совет
И решили старика
Гражданства мы лишить.

I

Что за глупость, что за бред!
Ну и ну! Бодхидхарма — диссидент!

II

Собрал он денег, сколько мог,
Решил поехать на Восток,
И этим нам помог Китай
Морально разложить!!!

I

Эта глупость, этот бред
Принесли всей Земле сто бед!
Не расцвет, а громадный вред!

«Так вот в чем великий смысл прихода Бодхидхармы с Запада», — просветлел князь. Но тут его больно толкнул какой-то дядя, который тоже вдруг начал говорить стихами и тоже, представьте, о Бодхидхарме:

Я готов поведать о нём всё, что знаю,
Хотя я уверен: лишь время теряю.
Правду сказав, да приближусь я к Будде!
Итак, мой рассказ вы послушайте, люди-и-и!!!

Это был кошмарный старик: бородатый,
Слепой на один глаз, хромой и поддатый,
Ругал всё своё и любил всё чужое,
Обжора, хвастун и гордился собою-ю!!!

Как-то раз напился, буйствовал три ночи,
Кидался на прохожих и ругался очень,
Развалил сарай, затем затеял драку,
Выбил мне три зуба и лаял, как собака-а!!!

Стал вдруг воровать, его в миг поймали,
Палками били и в горы сослали.
Жаль, что не умер, бродил там неделю,
Выполз он к монастырю, там пригре-ли-и-и!!!

«Сурово», — только и успел подумать князь, потому что за этим, с позволения сказать, инвалидом стал кричать рифмами какой-то лысый, который уверял, что слышал собственными очами разговор матери Бодхидхармы с Бодхидхармой, происшедший в этом самом монастыре:

МАТЬ

Мочишь? Молчи! Пусть будет тихо здесь.
Закрой там дверь — орут на улице.
Останови часы — растикались,
Побудь со мной, сядь, моя умница.

Постой, смотри-ка, тень на коврике
От стула, шкафа и стола.
Послушай, занавесь-ка скоренько
Окошко… Вот и все дела.

Спасибо. Сядь. Пусть Тишина
Найдет приют в лачуге этой,
Пусть время, звуки и жара
Уйдут отсюда на край света.

Хочу, чтоб ветер сам себя
Угнал в безоблачные дали,
Чтоб дождь не плакал здесь за зря,
Чтоб солнца тут мы не видали.

Пусть будет так не день, не час,
Хоть миг, мгновение, секунду…

БОДХИДХАРМА

Тогда не будет ведь и нас!
Нет. Не хочу. За что? Безумно!

МАТЬ

Молчи. Молчи. Не смей так говорить.
Что ты нашёл хорошего при жизни?
Зачем ты жил? Зачем ты хочешь жить?
Неужто посвятить себя Отчизне?

Ты хочешь пользу людям принести?
Работой, славой иль монетой?!
А может, душу хочешь отвести
От суеты, не мучаясь при этом?!

Иди в монахи, лучше нет пути!!
Тогда я буду за тебя спокойна.
Ну, а попытки людям пользу принести…
Забудь о них! Они и так довольны!

Все люди — гадки: ты для них — добро,
Они в тебя — помоями в ответ.
Живи же для себя для одного,
Ведь всё вокруг — лишь суета сует!
Ведь всё вокруг — лишь суета сует!
О-о! Ведь всё вокруг — лишь суета сует!

— Ерунда какая-то, — сказал святой Монтбреций. Он ушёл из города.

XXII

А какое сегодня число? а?

Напиши его сюда ———>

Не бойся! Сделай это.

XXIII

Те самые подробности той самой экстраординарной операции, которую объяснил Хуэй-нэн «их надежде», Хэ Су О:

ХУЭЙ-НЭН

…Ну-с, слушай! У тебя есть сила! Пятнадцать тысяч воинов твоих прославили тебя, и ты — на гребне славы. Твоя рука да вынет меч из ножен! Иди к бессмертию! Но будь ты осторожен: немало хитрости таит в себе Монтбреций!! Сейчас же сделай вот что: созови своих гонцов из племени Гепарда и разошли по белу свету. Пусть соберутся храбрые мужи под дона Бау знамя!..

SIC!

→

XXIV

Сегодня был Восход Восходов. Синяя тень в последний раз пробежала от верхушки овражного дуба; полёт ворона разорвал её. Музыка начиналась. Сначала — фиолетовое облако и жёлтое отражение луны в бледно-изумрудной траве. Раздался крик птицы быстрой реки, и прозвучал первый аккорд. Из фиолетового плена, притворявшегося укрытием, выполз сиреневый отшельник и развесил хоры. Медленно проваливаясь, вообразилась равнина утреннего дыма. Клубясь, она поглотила фиолетовую гладь и вылилась в омут росяного полотенца озера света.

Вскрикнул второй аккорд. Бесполезно сверкнув мелкой рябью по зелёному ковру неба, улетая, взвилась краска низкого утра. Стрела, бирюзовая и чёрная, вывернувшаяся со дна океана бескрайнего пробуждения, озарила поверхность неожидающего всплеском сиюминутного торжества. Рассыпалась низко-красная песнь Восхода. Преобразилась цепь неминуемого единства, и омылось белое кровью. Ярко-розовая полоса медленно пролетела в потонувшей в блестках первой границе конца. Вспорхнули слишком ранние лучи, озарили на миг стражу ночи, но не рассеяли её, а лишь придали неизведанный ещё контраст случившемуся. И было омовение. Весь мир погрузился в яростный танец. И исторглось необъятное величие огней.

И взошло откровенное солнце.

Закрыв последнюю страницу,
Вы похороните тетрадь…