Книга вторая. Необходимость ждать

Посвящаю второй книге К. Кастанеды «Особая реальность»

Часть первая

***

Жил как-то под горой Северная Мышка дядя Бридхи. Все звали его Агуан Пракситель, думали, что он — Человек Встревоженной Буквы, но каким было его настоящее имя — даже он сам не знал.

Проживало у Праксителя 3 сына: старший и двое младших, а когда они померли, позвал он жену свою, Марью Зоевну, и ушли они вместе в Никарагуа. Жить.

Жил как-то в Никарагуа дядя Бридхи с женой…

Но не о нём речь.

Перед смертью младший брат сделал так, чтобы его жена, тётя Эфиопия, родила сына, маленького-маленького. Нарёкся мальчик Бавартишафом — такое было его первое слово. Произнёс он его в шесть месяцев, а потом два года молчал.

Когда Бавартишафу исполнилось тридцать месяцев, его отец был в поле (он ещё не умер), а мама сидела у его кроватки и ни о чём не думала. Мальчик проснулся, открыл глаза, увидел лицо матери, обнял её за шею, встав на колени, и прошептал:

— Мама, почему солнце так далеко от нас?

Женщина вздрогнула, слезы показались в её глазах, потом она зарыдала, уткнувшись в плечико сынишки, но почему-то так и не ответила на вопрос.

В третий день рождения отец взял Бавартишафа в лес. Сидя на его руках, мальчик всю дорогу слышал:

— Это — береза, видишь, у неё белый ствол… А это — дуб, вот какой он большой… Сегодня хороший день: солнышко светит и небо ясное, а вчера было противно: дул холодный ветер…

Когда они выходили из леса, что-то повернулось в душе мальчика, и впервые он подумал, что деревья, трава, небо, день, ночь — всё это — ТАМ, а он, Бавартишаф, — ЗДЕСЬ, и он не с ними, он смотрит на них, он — один, и он — маленький, крошечный, в дремучем лесу, на этом плече отца.

В четыре с половиной года, поздно вечером, Бавартишаф открыл, что если, например, кроватку назвать «стулом», то от этого она сама ничуть не изменится. Значит, дело не в названии. Значит, когда люди говорят: «Это — кровать» или «Это — мальчик», они ничего интересного не говорят.

В пять лет Бавартишаф понял, что он когда-нибудь обязательно умрёт и больше никогда-никогда не будет жить. Он плакал, а потом уснул.

В шесть лет ему сказали, что есть другие страны и другие люди, но он так и не понял, чем они отличаются от него и его дома.

Как-то раз, когда мальчику было семь лет, он подошёл к зеркалу, увидел на нём каплю и подумал: «На зеркале — две капли. Вытру одну, и не станет другой». Он не стал вытирать.

А в восемь лет ушли его родители. Ночью, уложив сына спать, они отправились в город, но так и не вернулись. Бавартишаф, проснувшись и не увидев папу и маму, решил, что они просто устали.

Через четыре года мальчик поймёт, что его родители сидели рядом с ним, на кроватке, и глядели на него, только немного раньше. А так они были здесь, рядом.

А пока Бавартишаф встал и посмотрел на пол, стены, потолок… Через щёлку в крыше на мальчика лился тёплый свет; не поймёшь — то ли день, то ли вечер, и не скажешь — есть ли там облака или нет: тёплый свет все затмевал.

Мальчик вышел на улицу, глянул на всё и сложил своё первое стихотворение:

В февральский вечер
Тёплый дым сольётся
С холодной тучей;
Солнцу до утра
Не вырваться
Из серой западни…
Уж полдень!

После этого он вернулся под крышу, лёг в кровать и заснул. Вскоре он увидел сон:

«Он стоял на самом краю пропасти. Раньше ему всегда казалось, что он не выдержит и рухнет вниз, подойди так близко к бездне. Сердце замирало при одной мысли об этом. Но сейчас перед ним далеко внизу расстилалась огромная поросшая лесом и залитая солнцем равнина, перерезанная блестящей лентой реки, а страха не было. Сердце бешено стучало. Живот стискивало. Глаза широко раскрыты. Мозг взрывался.

Единственным его желанием было не думать ни о чём, иначе, он знал это, придёт та самая мысль, сверкающая мысль-победительница, терзавшая его. Она придёт, и с ней в тело ворвётся счастье и восхищение, и великий порыв, и он, Бавартишаф, Воин-Птица, кинется в пространство, в пропасть, и полетит над солнечной равниной, купаясь в вихрях, окунаясь в облака, захлёбываясь в ярком холоде утра… или погибнет, разбившись о скалы. Такова была мысль, её ждал Бавартишаф.

Он стоял над пропастью и не боялся. Посмотрел направо, на восходящее солнце, и вдруг понял, что эта мысль принесёт с собой ещё что-то, какую-то недосказанность, тайну, которую ему предстояло раскрыть…

Едва он осмыслил это, как дрожь объяла тело его. ОНА пришла, так неожиданно и резко. Бавартишаф глубоко вдохнул, расправил руки, свободно шагнул вперёд и прыгнул.

И в тот момент, когда он отталкивал от себя край скалы, когда почти весь он был на воле, Бавартишаф раскрыл тайну.

Он осознал, что во всем прыжке его не было мгновения более ужасного и прекрасного, чем отрывание от скалы, мгновения, когда ты связан последней рвущейся нитью с землёй и уже отдан во власть неба, когда ты чувствуешь в себе наивысшую силу, и уже ничего не можешь сделать, когда бесполезны сомнения и страх, когда в тебе живёт одно — полёт…»

Бавартишаф очнулся в поту и смятении. Было совсем темно. Мальчик встал, оделся и навсегда ушёл из этих мест.

Направился он на Юг и не останавливался до утра. Перед восходом кто-то обогнал его с криком:

— Ох! Как же я спешу!

Мальчик посмотрел на его спину и сказал тихо:

— Куда же можно спешить в этом мире?

В полдень Бавартишаф пришёл в деревню, где жили келы; они поклонялись бромпам.

Жители спорили.

— Мы быстро двигаемся! — восклицали одни.

— Но мы и быстро живём, слишком быстро, — плакали другие.

— Самое быстрое в мире — падение! — убеждал их Открытый Потокам.

Бавартишаф подошёл к нему и спросил:

— Что вы называете быстротой?

Открытый Потокам пропел стих:

Раскинувшись в высокой траве,
Не отрываясь, смотрел он
На бегущие облака.
А Земля несла его, несла куда-то
Далеко-далеко —
Вглубь Вселенной.
И встречный ветер, гнавший облака,
Обвевал его и Землю.
«Скорее, скорее!» — молил он,
И сотрясались небеса от крика его.

— Вот что я называю быстротой!

— А что есть падение? — спросил тогда Бавартишаф.

— Падение суть луч быстроты, молния скорости, свист стрелы.

Услышав это, Бавартишаф тоже пропел стих звонким голосом:

Лист падал в воду,
Но разбился о льдинку.
Северный ветер.

— Вот падение. Где же тут быстрота? — спросил мальчик.

Открытый Потокам застыл в изумлении, а Бавартишаф ушёл из деревни келов.

***

Через час его, медленно идущего, нагнал Крепкий Бивень и воскричал:

— Я прочитаю тебе стихотворение!

Они расположились в тени древнего дуба. Крепкий Бивень запел:

В день, когда я буду умирать,
Неожиданно засветит солнце.
И тучи будут отталкиваться от неба тихо.

Я никогда не видел солнца
В тот час, когда падал хлопьями снег.
А на сей раз увижу.
И снег тоже будет идти.

Старый одинокий тёмный лист на дубе
Едва будет отмечать присутствие восточного ветерка.
Потом он падёт к моим ногам,
Старый одинокий тёмный лист.

Я протяну руку к земле,
Украдкой взгляну на небо
С тучами и тёплым солнцем,
Со снегом и удаляющимся косяком
И умру.

Крепкий Бивень закончил и с тревогой посмотрел на Бавартишафа. Тот молчал и, видно, думал о чем-то своём. Тогда Крепкий Бивень решил что-то сказать мальчику, но вдруг застыл, схватился за горло, широко раскрыл глаза и грохнулся наземь. Бавартишаф бросился к нему, но Крепкий Бивень был уже мёртв. Мальчик с минуту вглядывался зачем-то в его остекленевшие глаза, а потом поднял голову. Всё так же бежали облака, и всё так же светило солнце. Бавартишаф удивился: почему ничего не меняется — ведь человек умер. Но даже листья древнего дуба колыхались на ветру как обычно.

Мальчик встал, вышел на дорогу и пошёл дальше, думая: «Выходит, ничего не случилось…»

Через три часа стало пасмурно. Бавартишаф резко остановился посреди безлюдной дороги и рассеяно поглядел на скрывающееся солнце. Потом он улыбнулся и сказал просто:

Лоскуток солнца,
Тонкий и яркий, парил
В пасмурном небе.

После этих слов стемнело, и полил дождь. Мальчик, продолжая улыбаться, сошёл с дороги, перебрался через овраг и сел под растущим деревом. Дождь усилился и поглотил Бавартишафа. Сначала мальчик подумал: «Все эти разные капли — дождь, и тучи — дождь, и мокрая зелень — тоже дождь, и я — дождь. Мои мысли о дожде — хорошие или плохие — дождь. Капли, давно упавшие, и капли, летящие в небе, — тоже дождь. Всё это одно целое». Тут грянул гром. Мысли мальчика на миг прервались, а потом он подумал так: «Но эта стена воды — всего лишь отдельные капли, всего лишь поток капель, которые сходятся, а через минуту расходятся… А самого дождя нет… И весь мир — тоже лишь комбинация капель, пребывающих в постоянном движении, скоро они исчезнут». И опять загрохотал гром.

Настала ночь, и Бавартишаф уснул. Ему приснились дождь и Крепкий Бивень. Втроём они сочинили маленький стих:

Неожиданно —
Молния… а грома нет.
Так и моя смерть…

Скоро пришло утро. Долго капало с неба. Наконец туча устала, и выглянуло солнце. Птицы радовались, а под серым камнем грустная ящерица сказала сама себе:

— Солнце слишком высоко, чтобы светить честно.

Бавартишаф, едва проснувшись, зашагал дальше.

Через час пути мальчик вышел к ручью, пересекавшему дорогу. Через него был переброшен надёжный мост, но Бавартишаф без колебаний повернул налево и медленно побрёл вниз по течению. По берегам извилистой речки густо росли ивы, так что воды почти не было видно. Пройдя десяток шагов, путник вошёл в ивняк, пробрался к самой воде и примостился на выступающем толстом корне. Сильный восточный ветер совсем расчистил небо, но сюда свет и ветер не проникали. В тишине темные листья мягко опускались на водную гладь и уносились прочь от Бавартишафа. Неожиданно порыв ветра ворвался вдруг под сень ив, скользнул по веткам и пробежал рябью по воде. Луч солнца проник в щель, оставленную ветром, и осветил упавший в речку странно неподвижный ярко-желтый лист. Ветерок шепнул Бавартишафу на ухо:

— Твори, не сходя с места, — и утих.

И прежде чем тень вновь укрыла ивы, в сердце мальчика родился стих:

Тихое течение ручья
Не в силах превозмочь
Встречное дыханье ветра.
Упавший в воду лист
Плывёт на месте.

После этого Бавартишаф выбрался из кустов и пошёл дальше вдоль ручья.

Ивы кончились через два часа. Тогда мальчик вновь остановился и лёг отдохнуть.

***

Солнце пекло так, что к полудню от ночного ливня не осталось ни следа. Обмелевший ручей студил корни сосны. На его истрескавшемся плоском спалённом дне одинокий старик, поминутно макая кончик кисти в воду, рисовал иероглифы. Искусно выписанные, они тут же испарялись, и старик не сходил с места.

Знойный ветер трепал его хламиду, забивал космы бороды песком. Повинующийся его порывам старик походил на трепетную птицу, оставаясь на деле совершенно спокойным. Он был ничуть не измучен жарой, улыбка не сходила с его уст. Поглощённый своей работой, старик ни на миг не останавливался. Глаза не просто сосредоточенно наблюдали за работой кисти, а, казалось, принимали в ней непосредственное участие.

Выведя иероглиф «сюй» — «необходимость ждать», старик запрокинул голову и усмехнулся. Ручей иссяк. Кисть скользнула по его ещё влажным камням, не торопясь описала в воздухе широкую дугу и коснулась земли. Это был иероглиф «ву» — «полдень». Потом он обратился в пар, и старик поднялся вместе с ним на ярко-синее небо. Но Земля оттуда казалась слишком маленькой и далёкой. Тогда старик опустился, лег на выжженную траву, прижавшись щекой к горячему камню, и так погрузился в мир.

Наконец старик встал и поглядел налево, на ту сторону иссякшего ручья. Там стоял Бавартишаф. Старик и мальчик некоторое время стояли неподвижно, потом старик сел, а Бавартишаф, приблизившись к нему, вновь остановился. Вдруг мальчик увидел оставленную на самом берегу кисть, поднял её и поднёс старику. Тот взял кисть и тут же забросил далеко в заросли ив. Их взгляды встретились.

— Здравствуйте, — произнёс мальчик.

— Желать другому здоровья — значит не следовать Пути, — был ответ.

Мальчик не испытал смущения и представился:

— Я — Бавартишаф.

Старик закрыл глаза и спросил:

— Это твоё имя, или тебя так зовут?

— Я не знаю своего имени. В последнее время меня никто не зовёт. Это моё первое слово.

Старик молчал. Тогда Бавартишаф спросил:

— А как мне можно обращаться к вам?

— Когда мы будем рядом, обращений не потребуется. Когда мы не будем рядом, обращаться будет не к кому.

Наступила тишина. Наконец, удивлённый мальчик спросил:

— Я могу быть рядом с вами?

Старик ответил:

— Ты всегда был со мной. Ведь ты живёшь в этом мире.

— Кто вы?! — воскликнул Бавартишаф.

Старик долго не отвечал и вдруг произнёс:

— Я никто. Вчера я умер, завтра буду рождён. А сегодня меня нет.

Потрясённый мальчик не знал, что делать, но тут старик промолвил:

— Пойдём погуляем.

Едва они прошли несколько шагов, как на то место, где они разговаривали, прямо с неба свалился громадный валун. Земля тут же засосала его. Бавартишаф посмотрел на попутчика, но тот и бровью не повёл. Пошли дальше.

Только тронулись, как природа вокруг, находившаяся до этого в бездвижье, стала преображаться. Всё загудело, зашевелилось. Буквально за минуту вырастали на голом месте огромные деревья и тут же на глазах перегнивали и распадались. Стоило было остановиться, как всё замирало.

Солнце было почти в самом зените. Смотря на него, Бавартишаф сделал открытие: если его ничего не заслоняло, то оно было обычных размеров, но только поглядишь на него сквозь листву древних дубов, как солнышко немедленно увеличивается; оно расползалось и светило ярче и жарче…

Вдруг раздался оглушительный свист — как будто прямо на них что-то летело.

— Всё нормально, — успокоил старик. — Это звук падения того самого валуна, который три часа… или пять минут назад упал там, откуда мы начали путь.

Пройдя сколько-то, остановились. Солнце, зайдя за тонкую тучку почти в самом зените, больше не выходило, и опустилась тьма.

Старик и мальчик сели под высокий клён. Половина листьев дерева постоянно трепеталась, тогда как остальные оставались в покое.

Бавартишаф хотел спать. Во сне он шептал и кричал:

«Начинается ночь. Небо сейчас большое, непрозрачное, не остывающее и немного нервное. Оно кончается где-то на западе. Видна лишь одна звезда, и то, когда не смотришь прямо. Луна ушла за солнцем. Ветер — наверху. А я буду спать. Спокойной ночи!

По ночам нас похищают звезды.

Не будите меня, пожалуйста. Давай, я тихо подниму солнце, о небо! Я не задену эти облака, я не расплескаю утреннюю росу, тень моя не падёт на спящих, так дай же я подниму солнце! Я вымою склоны, чтобы солнце легко скользило по ним. Я разыщу улыбку цветущей зари. Медленно я спою одиноким соснам о начале дня, лишь только они забудут вечерний ветерок. Так дай я подниму солнце! Я вознесусь в тебя, небо, и вместе со звёздами я буду касаться колокольчиков светящихся теней. Я растекусь под тобой, небо, и туман успокоит меня. Я сброшу с тебя ураганы. Но дай же мне поднять солнце, слышишь, небо?!!

Но время уже вспоминает о себе, так что я домчусь до восхода быстро-быстро!

О, небо, как я хочу коснуться солнца! Я думаю, достаточно прикосновения, чтобы оно взошло.

Не будите меня, пожалуйста. Я тихо поднимаю солнце».

***

Бавартишаф проснулся. Было не светло. Оглядевшись, мальчик понял, что он остался один. Тогда он встал, посмотрел на беззвёздное небо и пошёл на Юг.

Пока мальчик шёл, на северо-западе взошло солнце, повисело минут десять над горизонтом и снова закатилось. Тоже на северо-западе.

В дороге Бавартишаф сначала встретился с разбойником. Тот хотел ударить мальчика, но Бавартишаф, не думая, уклонился. Тут же в уме его пронеслись слова: «Когда тебя бьют по одной щеке, сделай так, чтобы их рука провалилась в ней, не причинив вреда ни тебе, ни себе. Когда тебя бьют по двум щекам одновременно, слегка поклонись их тупости». Это были чьи-то чужие мысли. «Я так и сделал», — ответил на них довольный мальчик.

Тогда разбойник сел на землю и заговорил:

— Знаешь, я очень боюсь убить человека! Случайно убить. Ведь это так просто сделать! По утрам, уходя из дома, я опасаюсь, что не вернусь вечером; что меня схватят за убийство. В любую минуту я подвергаюсь риску стать убийцей. И не только я; вот, детишки, например. Играют в снежки, бац — залепил кому-то кто-то в глаз, а тот и умер. И тебя — в тюрьму. Жизнь рушится. В тюрьме плохо. Или, к примеру, сейчас я поскользнусь, задену тебя, случайно, конечно, ты — в пропасть, вот и всё, вот я и виноват. Не спорю, может быть, виноват. Поэтому и боюсь.

Бавартишаф смотрел ему в живот, а разбойник продолжал:

— Сегодня сон видел: не помню, как, но зарезал парня какого-то. Почему, зачем — чёрт его знает. В башне какой-то. Спускаюсь вниз, вижу: друзья, как ни в чём не бывало, болтают, пиво пьют. Им хорошо. А мне — в тюрьму. И не было мыслей у меня о том, что, дескать, грех совершил. Жалел лишь, что не спланировал, не подготовился, кое-как дело сделал: найдут ведь и труп, и меня. Это — во сне. А проснулся — и рад, что не по-настоящему…

— По-настоящему, — сказал тут Бавартишаф, встал и ушёл.

Пока мальчик шёл прочь от разбойника, ему пришла мысль:

«Каждый человек действует, исходя из собственных представлений, в своём мире он прав, он — хороший. Если он считает себя плохим и злым, то всё равно, именно за такое мнение о себе он сам себе и нравится. Нельзя смотреть на него и его дела из своего мира, если хочешь в чём-нибудь разобраться. Ругать и наставлять людей нельзя. Все люди хорошие. Злых людей не бывает».

После этого Бавартишаф сочинил:

Зимой лес чёрен, сух и гол.
Гуляя там, слепил снежок.
И думал, куда бы бросить.
Время шло…
Растаял снег в руке.

— А я другое стихотворение о снежке придумал! — раздался вдруг голос справа от мальчика.

Бавартишаф, не останавливаясь, увидел зелёного толстяка. Тот выпалил:

Летел снежок в сосну.
Но на пути
Задел он ветку ивы
И скатился вниз.
С дрожащей ветки ивы
Долго падал снег.

— Не задевай же меня, — добавил толстяк. И бросился наперерез. Мальчик едва успел… нет, не остановиться, а проскочить вперед, так что зелёный толстяк, не удержавшись, упал.

Прошло полчаса. Внезапно Бавартишаф услышал впереди себя орлиный крик. Мальчик не испугался и двинулся дальше. Вскоре он различил в темноте очертания скалы. Вдруг один выступ отделился от неё и по воздуху направился в сторону Бавартишафа. Мальчик остановился в нерешительности. И тут же расслышал шум крыльев. Через несколько секунд он увидел, что выступом скалы оказался большой красивый орёл. Птица мягко опустилась на землю у самых ног мальчика и пристально посмотрела на него.

Потом орёл взлетел, и стало светло. Бавартишаф сидел в раздумье, а орёл описывал над ним круги, не снижаясь. Мальчик встал, орёл тут же полетел вперёд. Бавартишаф остановился, потом побежал, но быстро отстал. Тогда неведомая сила проснулась в теле его, и, протянув руки к ускользающему солнцу, он оторвался от земли. Через мгновения мальчик нагнал орла и полетел чуть ниже, не касаясь его. На горизонте показалась горная гряда, окружённая озёрами. Лишь ели росли там. На одной вершине под одиноким деревом виднелась хижина. Орёл начал снижаться кругами, а мальчик попытался спланировать по прямой, но не выдержал и камнем рухнул вниз. Раздался быстрый всплеск… Вынырнув, Бавартишаф увидел в ясном небе, высоко, силуэт орла. Птица замедлила полёт, выгнулась, встав на дыбы как кобра, расправила крылья, не шевеля ни единым пёрышком, перевернулась три раза вокруг правого крыла и исчезла.

Всё ещё изумлённый, Бавартишаф выбрался на берег и здесь впервые за этот день обратил внимание на солнце: оно светило как-то со всех сторон сразу, и тени не было.

— Тебе понравился полёт? — спросил вдруг кто-то Бавартишафа.

Мальчик обернулся и увидел маленькую собачку. Собачка снова повторила:

— Тебе понравился полёт?

— Да…

— И это всё?! Почему ты не восторгаешься им?!

— Не знаю. Это было… обычно, как ходьба.

Собачка обошла вокруг Бавартишафа, а потом сказала:

— Но я не понимаю, почему люди не восторгаются ходьбой!

После этого она села перед мальчиком и продолжила:

— Вот ты сейчас был поражён замершим орлом. Но ведь ты каждый день его видишь, только немножко по-другому. И не поражаешься. Или взять хотя бы наш разговор. По-моему, ты до сих пор не слушаешь, а лишь слышишь. Говорящая собака — это, конечно, здорово, но слова, которые она говорит, гораздо лучше.

Тут собака снова зашла мальчику за спину, и больше он её не видел. И не слышал.

Одежда Бавартишафа высохла, и он пошёл искать хижину, которую видел во время полёта. Он знал, что хижина на самой вершине горы, но искал у подножия и скоро нашёл. Взошёл на порог и постучал в дверь. На стук из окна высунулась голова старушки и проворчала:

— Нечего в дом стучать: развалить не развалите, а руку разобьёте. Тот, кто стучит в дом, недостоин имени благородного мужа.

Бавартишаф отступил на шаг, а голова исчезла в доме.

Мальчик сел на порог и вдруг услышал смех. Это был рыжий медведь, он стоял на невысоком камне. Бавартишаф бегом бросился к нему.

— Ты знал, что ты ищешь, поэтому пришёл не туда, — промолвил медведь, спрыгнув с камня. — Почему ты дрожишь?

— Эта бабушка напугала меня своими наставлениями, — сказал Бавартишаф.

Медведь помолчал, а потом произнёс:

— Ты был испуган не наставлениями, а её тоном. «Не стучите в дом!» — такова её мораль. Эта женщина нашла своё место в жизни, и поэтому обрела уверенность. Теперь она легко может влиять на тех, кто ещё только ищет свой путь, и на тех, чей путь заключается в вечном поиске пути.

— Я с трудом понимаю, рыжий медведь, — сказал мальчик.

— Дело в том, что ты ещё только ищешь, ты ещё пуст, и тебя может наполнить любой, у кого хоть что-то есть. Поэтому, когда ты слышишь слова «Благородный муж думает о морали, а низкий человек — о том, как бы получше устроиться», ты наполняешься ими и искренне стремишься думать о морали. Однако это всего лишь фраза, и она скоро забывается. Потом ты слышишь крик пророка: «Разбейте, разбейте, о братья мои, эти старые скрижали благочестивых!» — и ты разбиваешь и мечешься, и несёшься, сметая всё на своем пути. На своём ли?! Оглянись вокруг, различи тропу, спроси сам себя, не потерялся ли ты в бесконечных дорогах, не увяз ли в их паутине?.. Только не слушай меня сразу, подожди, я скоро уйду, не бросайся к моим словам, не пей их тут же, не наполняйся ими. Ибо чем мои советы лучше крика пророка или ворчания той женщины?

Бавартишаф не знал, что сказать, и поэтому промолчал. Он сел у невысокого камня, а рыжий медведь ушёл. Мальчик долго смотрел ему вслед, а потом перевёл взгляд на камень под собой и вдруг увидел на нём какую-то надпись. Он очистил её от глины и мха и различил буквы:

На моей стене,
Белой стене и немножко грязной,
Написаны пять перекрестий.
Они говорили о чём-то раньше.
Это было давно, я не помню уж
Те времена.
Я сам создал их.
Они говорили о чем-то раньше
И говорят, может быть, теперь.
Истины, истины, истины.
Но я не помню уж их.
А они, наверно, великолепны, эти рифмы.
Я сам создал их.
Они переживут меня.
Пять перекрестий.
Пять перекрестий.
Это было, наверно, недавно,
А я не помню уж те времена.
Обведу я их сильней.
Пять рифм.

Бавартишаф стал искать эти пять перекрестий, но так и не нашёл. Тогда он решил снова прочитать надпись, но тут пал туман, и всё исчезло. Мальчик обрадовался: он любил туман. Встав, он пошёл просто, наугад, распевая:

День. Крылья тумана накрывают землю тенью,
Хотя где-то наверху ярко светло.
Ночь. Туман раскатывает луну во всё небо,
И даже под тучными ветвями ели видна
Молодая трава.
Я чувствую это и погружаюсь в
Мягкие волны тумана.
Я брожу в тумане. Я брожу в тумане.
Ничего не знаешь точно и уверен лишь только в самом себе.
Я иду, как мне кажется, прямо.
Но, скорее всего, кружу на месте.
Я не вижу вытянутой руки, но
Должен среагировать на стену с
Длинными тонкими острыми шипами.
Я не вижу своих ног, но
Обязан угадать и остановиться за шаг до
Чёрной глубокой непрощающей пропасти.
Здесь нельзя подготовиться, но
Надо всегда быть готовым.
Так проверяешь себя.
Я брожу в тумане. Я брожу в тумане.
Может быть, это даже не туман,
А что-то, захлопывающееся над головой.
Но я не знаю, где это, ведь
Не видно ни неба, ни земли.
Я, наверно, никогда не выйду из тумана,
Но я вошёл в него чист.
Таково было моё решение.
Скоро я навсегда сольюсь с ним,
А пока —
Я брожу в тумане. Я брожу…

***

С песнью закончился и туман. Бавартишаф вышел на вершину горы и очутился перед той хижиной, которую когда-то искал.

Из неё вышел Князь.

Бавартишаф подошёл к Князю и сказал:

— Я знаю про вас стихотворение:

Пред Началом Времён, в Середине Минут,
За Порогом Великой Завесы,
На Краю Пустоты, в Королевстве Приюта;
В Чащобе Потухшего Леса

Жил Монтбреций Святой, верноподданный князь,
В Светлой Башне Гранитного Замка;
А вокруг — ни души, лишь, в окошко стучась,
Ветер князя будил спозаранку…

— А я знаю про себя продолжение, — проговорил Князь:

Близ Замка, меж дерев петляя,
Водой златой их омывая,
Плыла Хрустальная Река;
В ней утопали облака,

Бродившие неспешно над землёй
И ждавшие, чтоб князя взять с собой
В тот край, где правили лишь ночь и сон…
Их имя было — одиночество…

Бавартишаф ничего не успел сказать, как вдруг всё появилось, погрузившись в свет.

Сначала всё было видно, но три минуты спустя, привыкнув, мальчик смог различить очертания какого-то человека, не Князя, стоящего у какой-то башенки. Бавартишаф подошёл к нему и увидел, что человек, опершись на левую руку, медленно крутит правой секундную стрелку больших башенных часов.

Бавартишаф ничего не сказал, а подумал:

«Наверное, этот человек — противник всякой техники. Возможно, в кручении стрелки как процессе он видит смысл своей жизни. Может быть…»

Тут человек повернулся к мальчику и, продолжая вращать часы, произнёс:

— Я не противник прогресса, и смысл своей жизни я вижу не в этом.

«Вероятно, в часах нет механизма…» — подумал было Бавартишаф, но человек снова его перебил:

— Механизм на месте. Скажу больше: он в порядке. И ключ для завода при мне.

«Но почему же тогда…» — Бавартишаф не мог найти слов для своих мыслей…

— Видишь ли, — спокойно сказал человек, — я не вижу никакой разницы в том, я ли буду крутить стрелку или механизм. Да, я смертен, и в любую минуту часы могут остановиться, но согласись, что если бы я лишь только периодически подзаводил их, то всё равно с моей смертью завод постепенно иссяк бы, и часы ненадолго бы пережили меня. В конце концов, я кручу довольно точно.

Тут часы пробили час, и опять стало темно.

Бавартишаф решил устать и устал. Спать не хотелось, и мальчик просто растянулся на невесть откуда взявшейся белой траве. Было тепло. Ветер возился в недалёких кустах рябины. Звёзды, раскачиваясь, светили сильно. Бавартишаф отдыхал. Так пролежал он до утра.

А с первыми лучами чего-то большого, напоминавшего солнце, его разбудил старик в потертой хламиде. Приподнял его и промолвил:

А вчера утром,
Помнишь, вон те облака
Плыли чуть ниже!

Бавартишаф взглянул далеко вверх, засмеялся и произнёс:

— Давай пешком пойдём на небо!

А старик возразил:

— Нет, давай лучше пойдём к небу. Пешком!

И они пошли, куда хотели.

Гуляя по мягкому серебристому ковру, они долго о чём-то разговаривали, а потом старик сказал мальчику:

— Спускайся и ступай.

Бавартишаф спустился и пошёл.

Днём было холодно, а к вечеру мальчик пришёл в поле.

Он один. Недалеко — лес. Деревья зелёные, жёлтые, красные, другие — в снегу и без листьев. Облака, тучи. Птицы.

И так подумал он:

«Вот лес, рядом — поле. Из леса сразу можно выйти в поле. И наоборот. Листья с дерева от ветра падают на полевую траву. Травы в поле от ветра склонились в сторону леса. Всё связано.

Над лесом и полем — небо. Небо облако-тилось на лес и поле. Они — вместе. Облака плывут. Ветер гонит их и гнёт деревья и мнёт траву. Всё — вместе.

И я, Бавартишаф, стою здесь и слушаю журчание ручья, и листик упал на меня, и ветер дунул в лицо.

Солнце светит на меня, как и на всё остальное — на лес, поле, облака. Мы — в одном. Наши «я» — в одном «Я».

Меня нет, и Я есть. я исчез, и Я появился. Деревья, раскачиваемые ветром, — Я, мальчик, звавшийся когда-то Бавартишафом, — Я.

Дуновение ветра, раскачивание деревьев, полёт птиц, таяние снега, мысли мальчика, то, что было, и то, что будет, желание, любовь, страдание, память, вера, жизнь и смерть — всё это тоже Я, всё во Мне, всё — одно, и всё естественно…»

Мысль иссякла. Да и зачем она? Её обладатель прекратил думать о мире. Он стал им.

Часть вторая

Легенда о Дрэйвейге-Дэнтле

Славный всадник Дрэйвейг-Дэнтл, Хозяин своей смерти, коснулся Земли в ту минуту, когда достойное его солнце уже не в силах было удерживаться на горизонте. Дрэйвейг заменил его.

Сумерек нет. Дождь закрывал всё небо, Дрэйвейг поднял левую руку, небо высохло:

Дрэйвейг идёт, Дрэйвейг идёт.

Его привело сюда Вечное искание Твёрдой земли, славный воин чувствовал, что он близок к цели…

Вперёд, всадник, вперёд, удача ждёт тебя, в который уже раз!

Дрэйвейг подходит к озеру; его сторожат мёртвые призраки деревьев. Он не будет их трогать, с некоторого времени он не видит в этом смысла.

Ты двигаешься вежливо, ты закрыт, тебя здесь нет.

Нет, озеро здесь не причём, он, Дрэйвейг-всадник, знает это. Но отчего-то так тянет, тянет в пропасть воды…

Ты устал, но не ощущаешь неудобства: ты не привык уставать.

Сова, спутница голодных духов, вынырнула из тьмы в свет глаз славного воина Дрэйвейга-Дэнтла… У него и в мыслях не было причинить птице вред, но сова вдруг неожиданно осознала, что ей пора умереть, и упала, мёртвая, под копыта коня.

Поторапливайся, Дрэйвейг, скоро заря, и плохо придётся всякому, кто встретит новый день в Потухшем лесу.

Поляна со светом изнутри. Нет, не то. Заброшенный колодец, до краев залитый кровью. Нет, дальше, дальше. Дерево, расколотое надвое. Нет, нет, нет!

Ты никогда не вспоминаешь прошлые победы, Дрэйвейг, у тебя нет на это времени. И всё же. Тот Великий поход в край Треснувших кратеров. Вспомни ту победу, может быть, прибавится сила. Хотя это было давно, слишком давно…

Вот оно! Таинственное место, отсюда простирается Твёрдая земля, об этом ему сказали струйки жёлтого дыма, вырывавшиеся из-под тёплой травы. Но что-то странное было во всем этом. Да, странное… То ли звёзды здесь не такие, как всегда, то ли ветер слишком быстрый для такого места. Или же… Нет, не может быть! Хотя — как давно была та, великая, последняя победа…

Эй, Дрэйвейг-Дэнтл, что же ты остановился?! Если ты прав, то осталось немного: сила Твёрдой земли твоя! Если нет, то уже всё равно. Или ты сомневаешься? Перестань, нет ничего хуже сомнений. Доверься своему телу, оно выведет тебя… Но дух твой, великий мятежный дух твой, уже не стремится вверх, прочь отсюда, уже хочет он остаться. И твои глаза — впервые в жизни — печальны. Отчего же, воин? Неужели ты ошибся? Улетай отсюда, ещё не поздно, ещё есть время до зари — вернуться и всё-таки найти то, что стало частью твоей жизни… Если только можно завершить Вечное искание…

Славный воин-всадник не смог улететь отсюда; да, он устал, но силы ещё оставалось предостаточно. А как же поиск, Дрэйвейг? Нет, он больше не чувствовал себя искателем. Теперь это в прошлом. Хочется остановиться, остаться. Что случилось, непонятно. Или это жёлтый дым и тёплая трава, или время пришло? Или это Земля, юная Земля? Он не знал ответа, ему не хотелось этого знать.

Дрэйвейг-Дэнтл освободил свою пленницу-Смерть, предоставив ей всё решать. Но Смерть из-за страха не коснулась его. Тогда всадник отпустил коня, встал на колени, потом лёг на спину, посмотрел на одинокую звезду, мерцавшую когда-то над ним, и закрыл глаза. Он навсегда погрузился в Печаль. Смерть же окутала спящего бледным покрывалом и осталась сторожить своего бывшего хозяина.

Лес удивился, но не ему судить о происшедшем. Итак, ещё одна тайна, очень странная тайна схоронилась на тёплой траве под жёлтым дымком…

Потухший лес зажжён зарёю.
Всего доброго тебе, Дрэйвейг!..

Эта часть представляет собой перевод известного индейского типового сказания о воине-прародителе родного края. Сказание довольно позднее, оно датируется примерно XIII веком, к тому же ему не удалось избежать наслоений: имя героя и топонимика являются позднейшими вставками неизвестного происхождения; здесь возможно влияние культуры ирландских завоевателей периода Конкисты. В целом прослеживаются тотемные мотивы индейского племени кончос, а в ряде мест — и племени мазатеков. Наслоения и перевод скрадывают сильный эмоциональный накал, свойственный подобным родовым песням индейских племен.

Сказание распевалось в два голоса, либо — реже — одним человеком с хором. Обязательно при этом курился определённый сорт табака, дававший едкий жёлтый дым, имевший галлюциногенные свойства, — этот табак до сих пор можно приобрести у индейцев в районе мексиканского городка Сьюдад-Камарго в штате Чиуауа.

Часть третья

Фэл-Джэдал

I

Таял день. Пылало алым небо.
Солнце село, ночь текла с Холмов
В Степь, и осыпался звёздный невод
В царство ветра, на простор цветов.

Серебро блистало над землёю,
В черноте Степи искрой стеля
Древний Путь, что рассекал стрелою
Надвое бескрайние поля.

Трубы утра яростно разбудят
Мир, озолотив его огнём.
На Пути тогда лишь виден будет
Странник с окровавленным мечом.

Это был старик, когда-то — воин,
Ныне — взрослых дочерей отец,
Нищий ветеран, что недостоин
Даже княжеских пасти овец.

Измождённый вид, в мозолях руки,
Борода седая, а в глазах —
Радость, вызов, след недавней муки,
Трепет, скорбь, решительность и страх.

Старый плащ из очень старой кожи,
Шарф разорван, и сапог уж нет…
А за поясом — кровавый меч без ножен,
Что висел без дела двадцать лет.

«Долог путь до града Фэл-Джэдала,
Сил не жалко, только б в срок дойти», —
Молвил тихо странник и устало
Брёл, хромая, дальше по Пути.

Куда ведёт дорога, дай ответ!
…Дорога выводит заблудших на свет…

Ночь, град —
Может, назад?!
Зной днём —
Лучше свернём!

«Ничего, что ныне я хромаю.
Я не трус, не буду убегать,
Ну а дело брани крепко знаю, —
Некого мне будет догонять».

Бежит, бежит дорога,
Растёт, растёт тревога:
Время течёт,
Когда приведёт она к городу?!
Смолоду
Он хаживал здесь,
Но сегодня — бог весть.

Шаг, два — болит голова,
Три, четыре — болит всё в этом мире.

«Милый Фэл-Джэдал! Грозит опасность
Королю, народу и стране!
Башен и дворцов твоих нарядность
Может навсегда пропасть во Тьме!

Грозный Враг, не будет он помянут,
Двинул свою рать на Фэл-Джэдал.
Чует моё сердце: скоро грянет
Битва всех народов — час настал!

Долго мы на Свете Тьму терпели —
Со времен Дружин Шести князей.
Внуки воинов тех уж поседели…
Древний Путь, веди ж меня скорей!»

Снова ночь и утро, день и вечер,
Сутки прочь, и на исходе дня
Увидал старик свой Город Вечный
В яром мареве закатного огня.

Нищий ветеран, качаясь, поднял
Меч, и тот на солнце заблистал.
«Двадцать лет я ждал. И вот сегодня —
Здравствуй, о волшебный Фэл-Джэдал!..»

II

Главная площадь, что перед Дворцом Короля,
Рокотом дышит: сегодня собрался весь город.
Солнца лучи, по серебряным крышам скользя,
Панцири воинов пекут, в шёлке траурном тонут.

Возле Дворца в трех шеренгах застыли полки.
В центре на белых конях восседает дружина.
Очи горят, кровь бурлит, на свободе клинки, —
Гнева святого достигнута нынче вершина.

«Месяц прошёл с дня, когда Фэл-Джэдала сыны
Пали в бою на Инделе под знаменем принца.
Что ж король медлит? В поход! Отомстить мы должны!
Тьму разобьём навсегда!» — восклицала столица.

Вдруг шум утих. Из массивных дверей на крыльцо
Вышел король. Его встретила площадь салютом.
След свежей скорби хранило монарха лицо:
Принц вот уж месяц спит в склепе своём беспробудно.

Скоро всё смолкло. Тогда произнёс государь:
«Мы выступаем. О, воин, забудь про невзгоды,
Помни победы, что были одержаны встарь.
Сила — от сердца. За землю, детей и свободу!»

Встал дыбом страх. Клокочет грудь
В надежде.
Дух! Ты закован и горишь.
Мне больно!
Клеть тела прочь, свободным будь,
Как прежде.
В высь вознесись и воспаришь
На воле!

Ты пронзи небеса,
Их услышь голоса,
И они тебе тихо споют
О святой чистоте,
Неземной красоте,
О том свете, что непогасим в темноте…
И тогда все несчастья уйдут.

Груз жизни тебя не раздавит,
Груз смерти навеки оставит.
Ты коснёшься всех нитей
Вселенной
И назад прилетишь,
Совершенный.

Молча в тот день покидали полки Фэл-Джэдал.
Жёны с детьми долго-долго на стенах стояли;
Молча смотрели им вслед, и никто не рыдал,
Веря: вернуться мужья… А полки исчезали.

Как труден к смерти был поход!
Сквозь мрак, дым, жар — шагай вперед.
Путь на Восток всегда суров
И резок ветер.

Луна как солнце землю жгла,
А рать фэланов шла и шла.
Остановились у Холмов
Лишь на рассвете.

Занять решили Перевал:
Кто шёл на Запад, в Фэл-Джэдал,
Пройти через него лишь мог,
Как ни пытался.

В том месте с двух сторон — Холмы,
Что выше скал и старше тьмы,
И Древний Путь, отец дорог,
Там начинался.

Все знали: Он сюда придёт,
И битва здесь произойдёт…
Разбили лагерь. У костров
Не согревались.

А в полдень твердь покрыла мгла —
Она с Востока приползла.
Смотрели воины на врагов
И не боялись.

III

Трубы проиграли построенье.
В центре королевский встал отряд.
Фланги занимало ополченье.
Впереди ста лучников был ряд.

К бою изготовились, и вскоре
Синим блеском вспыхнули мечи:
Орки шли — так в шторм грохочет море,
Так бушует туча саранчи.

Загремели гневно барабаны,
Стрелам жертва первая нашлась,
На врага рванулись воины рьяно,
Рати сшиблись. Сеча началась.

Лязг мечей, свист сабель, скрежет, ржанье,
Стоны тех, что корчатся в пыли,
Возгласы, проклятья и стенанья,
Крик живых, крик мёртвых, крик земли.

Разбивались волны злого моря
О полки фэланов — ни одна
Не проникла в Степь. Врагу на горе
Меж двух скал воздвигнута стена.

Делался гранит от крови красным
И крошился, превратясь в гранат.
Враг громадой напирал — напрасно!
Ни на шаг не отступил отряд.

Сотни убитых и тысячи новых
Орков внизу.
А миллионы сменить их готовы;
Снова ползут.

Нет, победу здесь не одержать.
Можно лишь на время их сдержать.

Здесь, как в масло, меч входил в кольчугу,
Головы топор нещадно сек,
Там секира отрубала руку,
И пронзало панцири копье.

Но волны моря точат камень,
И угасает сердца пламень.

Минул пятый час. Среди фэланов
Отдыхать лишь мёртвые могли.
Было десять тысяч воинов славных —
Восемь уж навеки полегли.

Пал, семью стрелами поражённый,
Государь, мальчишку заслонив.
Пал старик, врагами окружённый,
Рук, сжимавших меч, не расцепив.

Стервятники в небе кружат,
Добычу свою сторожат.

Из последних сил дрались отважно,
И стучали бешено сердца;
Знали: шансов нет, погибнет каждый,
Но стоять решили до конца.

С улыбкой они умирали
И мир навсегда покидали.
Их души на Запад летели —
Увидеть свой город хотели.

Там вместе они собирались
И медленно ввысь подымались.

Вдруг звук битвы резко оборвался:
То последний был убит фэлан…
За горою трупов простирался
Трав, цветов и воли океан.

С диким криком орки побежали
Через Перевал к Степи, но тут
Скалы грозные повсюду задрожали,
От чужих освобождаясь пут.

Полетели на орков сто тысяч камней,
Не бывало ещё камнепадов сильней.

Скалы затряслись, зарокотали,
Трещины разрезали гранит.
В ужасе вдруг орки увидали,
Что со всех сторон земля горит…

Все орки погибли. Кто — под валуном,
Кто в пропасть упал, кто был съеден огнём.

А над скалами в вечерней тишине,
В крохах света звёзд и при луне,
Обливаясь красками зари,
Ещё долго дивный град парил…

Много с той поры прошло веков,
Мир земной давно уж не таков.
Степь исчезла, и фэланов нет,
Горы стёрлись в прах под гнётом лет.

Но я вновь вчера во сне кричал:
«Здравствуй, о волшебный Фэл-Джэдал!»

Часть четвертая

Трактат старика в потёртой хламиде

1. Жизнь человеческая суть река.
2. Два берега у неё,
3. две твердыни омывает она.
4. Один берег — низкий, равнинный.
5. Этот берег суть Диавол.
6. Второй берег — высокий, скалистый.
7. «Бог» имя ему.
8. В одном лишь они равны —
9. берега они.
10. В одном они едины —
11. Земля они.
12. Соединяются они под рекой,
13. и нет там границ и различий между ними.
14. Убери один берег, и разольётся река, и исчезнет она,
15. и другой берег перестанет существовать,
16. ибо что он будет оберегать?
17. На низком берегу — диковинные тенистые фруктовые деревья;
18. под ними ковром раскинулись душистые травы.
19. Неизвестные красивые звери бродят там в лесу,
20. замечательно переливаются птицы.
21. А у самой воды юноши и девушки поют и танцуют, и не знают ни в чём они нужды.
22. И весело там;
23. И молодо там;
24. И счастливо там.
25. Легко сойти на низкий берег;
26. приятно отдохнуть на нём, лёжа в траве в тени и вкушая сочные плоды,
27. веселясь и наслаждаясь счастьем.
28. Но низок берег этот,
29. не видно солнца из-под тенистых деревьев.
30. Не слышно ветра из-за музыки и шума веселья, и пения птиц.
31. И не свободно там.
32. Высокий берег пуст;
33. На нём только голые скалы.
34. Можно взобраться высоко-высоко
35. и увидеть даль.
36. И многое откроется.
37. Но пропасть кругом, и путь наверх проложен заранее.
38. Нет свободы и здесь.
39. Солнце палит, и камнепады часты.
40. И воды речек горных загрязнены землёй, самими горами.
41. Неуютно здесь.
42. А вперёд двигаться можно только по реке, в лодке,
43. ибо не пронести лодку сквозь заросли дерев на низком берегу,
44. ибо не пронести лодку в скалах над пропастью на высоком берегу.
45. Слабые плывут у берегов —
46. одни прячутся от солнца в тени дерев,
47. другие греются на солнце, плывя у скал.
48. Сильные плывут в середине, и быстр их путь.
49. Трусливые плывут у берегов —
50. там тише течение.
51. Храбрые плывут в середине, и славен их путь.
52. Глупые плывут у берегов, глупые,
53. ибо корни дерев у низкого берега цепляются за лодку, замедляя её,
54. ибо подводные рифы пропарывают днище лодки, и падающие валуны разбивают и затопляют её у высокого берега.
55. Мудрые плывут в середине, и красив их путь.
56. У одних — утлое судёнышко, у других — крепкое судно.
57. Кто-то решает плыть без лодки; обычно быстро кончаются у них силы, и идут они ко дну, где
58. соединяются берега.
59. У каждого своя река.
60. Одни реки текут прямо, их берега не путаются, и скоро впадают они в Море.
61. Другие реки петляют, и неясно, какой берег окажется за поворотом; долго текут такие реки.
62. Плывут обычно вниз по реке, к Морю,
63. и течение помогает плыть.
64. Кто-то бросает вызов своей реке
65. и плывёт вверх по реке, бесстрашный, борясь с течением;
66. но куда приплывёт он?
67. У некоторых рек много притоков:
68. величественные мощные реки низкого берега
69. и гордые неутомимые реки высокого берега.
70. Растут реки, у которых много притоков.
71. У некоторых рек вообще нет притоков;
72. добегут ли они до Моря?
73. Одинок человек, плывущий по своей реке.
74. Много опасностей таит она: быстрины и водовороты, пороги и водопады, подводные камни и ужасные чудовища.
75. Бывает, такой сильный дождь идёт над рекой,
76. что всё превращается в воду.
77. Бывает, туманы падают на реку,
78. и не видно, куда плыть.
79. Бывает, солнце иссушает реку, и нельзя плыть.
80. Бывает, мороз сковывает реку, и надо ждать.
81. Некоторые реки так и не дотекают до Моря:
82. одних поглощают болота,
83. других — пустыни,
84. иные уходят под землю,
85. а какие-то превращаются в озёра.
86. Трудно плыть по Реке.
87. Для многих плавание превращается в пытку, и они перестают грести, целиком отдаваясь течению.
88. Другие бросаются в воду и тонут.
89. Третьи пристают к берегу.
90. Это их воля,
91. а я плыву к Морю.
92. Минуя все препятствия, со своей рекой я вольюсь в Море.
93. Море безбрежно.
94. Море бездонно.
95. Море — подлинная свобода.
96. Море — мощь.
97. Море — красота.
98. Море — совершенство.
99. На этом мой путь закончится.
100. Но я до сих пор не знаю, почему река впадает в Море.