Сессии

Практическими исследованиями магической интерпретации мира, как она представлена в книгах Карлоса Кастанеды, мы занимаемся с 1991 года. Практики, представленные в первых четырёх книгах, относившиеся к одному и тому же отрезку времени (1961—71 гг.), рука об руку шли и у нас. Практически все они, включая опыты с психотропными растениями, были исследованы нами до 1997 года. Это не означает, впрочем, что в последние четыре года мы больше никогда не пользовались ими. Напротив, многие техники — к примеру, по подавлению чувства собственной важности — просто требовали от нас продолжения опытов. Более того, мы, как в своё время и Кастанеда, в один и тот же промежуток времени могли заниматься совершенно различными техниками. И всё же мы достаточно последовательно соблюдали следующий принцип нашего исследования: не приступать к испытаниям новой техники из более поздней книги раньше, чем мы достаточно испытаем предыдущую технику из более ранней книги. Уже при написании этой диссертации мы для удобства разбили все данные, полученные в результате наших практических исследований, на несколько групп, хотя подобное членение достаточно условно.

Первым важным практическим занятием по Кастанеде явилось для нас знакомство и испытание свойств психотропных растений в том виде и порядке, какими пользовался сам американский антрополог в дни своего ученичества у дона Хуана. Напомним, что речь идёт о трёх психотропах, а именно о кактусе пейоте, дурмане («трава дьявола») и грибах-псилобицинах («дымок»).

Скажем сразу, что экспериментировать нам пришлось лишь с двумя из этих растений — с пейотом и с «травой дьявола». Тщательно всё взвесив, мы в самом начале наших опытов пришли к выводу, что «дымок» нам на данный момент недоступен. Объясняется это прежде всего тем, что у нас до сих пор отсутствуют три важных условия его приёма: точный состав курительной смеси, точное описание строения курительной трубки и опытный наставник, который мог бы уверенно исполнять функции «возвращателя» из психотропного опыта. Дело в том, что, в отличие от двух других растений, способы приготовления которых достаточно тщательно описаны в книгах Кастанеды, грибная смесь так и осталась для нас загадкой. Кастанеда просто-напросто не оставил нам точного рецепта, хотя в несколько местах на страницах книг привёл предостерегающие высказывания дона Хуана о том, что любое отклонение от верных пропорций грозит смельчаку верной смертью! Кроме того, «дымок», как мы его знаем со слов Кастанеды, как никакое другое растение, требует наличия колдуна-наставника, который смог бы вернуть «загулявшую душу» обратно в грешный мир; ни дурман, ни, тем более, пейот, не требуют ничего подобного. Поэтому мы решительно отказались от опасных опытов, ограничившись двумя оставшимися растениями.

Пейот

Начнём с пейота. Как, должно быть, уже стало ясно из текущей работы, кактус пейот в плане своих психотропных свойств ценен своим веществом мескалин, который в чистом виде перепробовала за двадцатый век уйма народу, о чём пойдёт речь в конце диссертации. Видения, ими описанные, внушали нам уверенность, что и мы, отведав вещества, узрим нечто подобное. Однако нас, разумеется, интересовал не столько чистый мескалин, сколько именно батончики пейота, — притом особым образом собранные и приготовленные, — которые обеспечивали бы не просто яркие галлюцинативные картины происходящего (вроде того случая, когда Кастанеда видел себя прозрачным и светящимся), но, во-первых, встречу с духом-учителем Мескалито и, во-вторых, получение из этого опыта качественно нового способа познания, отличного от нашего обычного способа восприятия действительности (речь, разумеется, идёт о видении).

<…>

Не скрываем своей гордости от того, что за период с 1991 по 1994 годы нам удалось достаточно точно, в большом объеме и в соответствующие сроки повторить кастанедовские эксперименты с пейотом, и результаты оказались довольно любопытными. О них и сообщаем.

С самого начала в непосредственный опыт с пейотом включились четыре человека: К. К., И. Ф., Н. Г. и М. Л. В июле 1991 года каждый из них принял за один раз шесть батончиков пейота, которые были доставлены в готовом виде из Испании за два месяца до этого. Батончики были сушёными, весом по несколько грамм каждый. За общим ходом эксперимента следили А. П. и я: мы раздавали батончики, присматривали за коллегами и фиксировали свои наблюдения за ними. Наша пейотная сессия происходила в вечерние сумерки 11 июля на крытой террасе деревянного дома в посёлке С. Н-ской области. Это была не последняя и, вероятно, не самая захватывающая наша встреча с мескалином, однако именно она стала определяющей для нашего последующего экспериментаторства с кастанедовской магической интерпретацией мира. Всё дело в том, что тогда у нас получилось!

Отметим прежде всего, что при той первой встрече с пейотом четырёх наших коллег были соблюдены все требуемые условия сбора и приготовления батончиков. Этим серьезно занимался один человек, Александр Никитич Золотарёв, много лет посвятивший изучению Кастанеды: именно он привёз нам батончики кактуса с Пиренеев, предварительно собрав их там и переработав (за свою работу он ручался, и у нас не было повода не доверять ему). Таким образом, для нас, как и для Кастанеды (который впервые попробовал пейот у знакомых индейцев дона Хуана на пейотной сессии), это были, во-первых, чужие батончики, а во-вторых, нужным человеком правильно собранные и приготовленные. Рядом с нами во время опыта не было опытного учителя, однако он в той ситуации вовсе и не требовался, согласно, опять же, кастанедовскому опыту.

Каждый из четырех наших коллег испытал в тот вечер невиданные дотоле видения. Все четверо спустя пять-десять минут после приёма шестого батончика впали в изменённое состояние сознания и пребывали в нём не менее пяти часов. Внешне их реакция на пейот была схожей: первые тридцать—сорок минут все четверо сидели достаточно спокойно на своих местах, однако почти сразу каждый из них утратил трезвое понимание происходящего, что выражалось в неадекватных реакциях на внешние раздражители. Неадекватность эта проявлялась вовсе не в заторможенности или агрессивности, а, скорее, в меланхоличном отношении к происходящему вокруг: казалось, что наших друзей больше не волновало, что происходит с их телами; не заботили их и наши расспросы на разнообразные темы. Единогласно заявляя, что они, несомненно, понимают, что их состояние сейчас отличается от обычного состояния бодрствования, наши коллеги проявили мало внимания к конкретным вопросам относительно обычной реальности, их окружавшей. Они попросту отказывались отвечать на вопросы «Какое сейчас время суток?» или «Где мы?», или «Сколько будет двадцать умножить на шестнадцать?», ссылаясь на то, что всё это не представляет для них в данный момент никакого интереса.

На более общие вопросы мировоззренческого характера они отвечали весьма адекватно, однако очень странно — по крайней мере, с точки зрения нашего трезвого понимания действительности и привычной иерархии ценностей. Так, на вопрос «Кого ты любишь?» К. К., к примеру, ответил так: «Моя любовь таится в промежутках мира и набрасывается на голодные, беззащитные души», М. Л. ответил: «Люблю родиться, жить и потом умереть», И. Ф. сказал так: «Я люблю вот это, я ощущаю поцелуи, меня любят, сейчас любят», а ответ Н. Г. звучал как: «Я люблю вас всех, когда вы смотрите на меня общими глазами — они такие красивые». Подобного рода ответы следовали и после вопросов о смысле жизни, об искусстве, о виде местности, о Боге и о смерти.

К третьей группе вопросов мы отнесли те, через которые мы надеялись узнать о том, что конкретно испытывали наши коллеги в первые полчаса опыта. Общим явилось лишь то, что каждый из четырёх испытателей отметил, что его тело стало для него гораздо более понятным, чем в состоянии обычной реальности. К примеру, К. К. долго показывал на своем теле тёплые и холодные участки кожи, причём величина этих участков не превышала подчас одного квадратного сантиметра. Мы не смогли подтвердить это: по моим ощущениям, кожа его имела практически одинаковую температуру. А И. Ф. демонстрировал, как он может с помощью поворота высунутого языка регулировать, по его словам, «наклон волос»: куда он поворачивал язык, туда, по его мнению, двигались и волосы на его голове. И хотя визуально, со стороны, никаких изменений в его прическе не наблюдалось, языком он вращал очень старательно.

Через полчаса, однако, спокойная и разговорная фаза сменилась пятнадцатиминутной второй фазой, во время которой испытатели впали в своего рода гибернационное состояние, совершенно не реагируя на раздражители и застыв в расслабленных позах, будто впав в состояние сна.

Вскоре настала третья фаза, которая характеризовалась наивысшей активностью испытателей. Все четверо в промежутке десяти минут вскочили со своих мест: один принялся старательно ползать по всей веранде, второй перескочил через перила и сначала запрыгал на одном месте в семи шагах от нас, а затем упал и стал кувыркаться и кататься по полу. Третий ходил быстрым шагом вокруг дома, а четвёртый старался всякий раз обогнать его, бегая за ним следом. Этими действиями их поведение далеко не исчерпывалось, практически каждое из их действий носило активный, физический характер, однако не было связано с усложнённой деятельностью, вроде использования предметов или отпирания дверей вставленными в скважины ключами. Нельзя сказать, что движения наших испытателей были необузданными; скорее, они напоминали танец или древнюю пляску, правда, почти без повторений комплексов движений, что должно быть свойственно танцу. Никаких признаков агрессивности в их действиях не проявлялось. Также не было заметно с их стороны проявления каких-либо симптомов боли, неудовольствия или страха. Очевидным образом они ощущали присутствие друг друга и нас, наблюдателей, однако они практически не общались ни с нами, ни между собой, а если контакт всё же происходил, то он, скорее, носил спонтанный характер и длился несколько мгновений. Речь их своей бессвязностью и нелогичностью была похожа на бред: иногда это были восклицания на неизвестных языках или просто звериные кличи, иногда напевание мотива странных, негармоничных мелодий, а иногда рождались целые предложения на русском, на случайную тематику. Каких-то отклонений в дикции, свойственных алкогольному опьянению, не наблюдалось. Мы неоднократно обращались к ним, звали их по именам, однако похоже было, что, слыша нас, они нас совершенно игнорировали. Никаких непотребных вещёй, вроде того, что вытворял в первый свой опыт Кастанеда, не происходило. Конец третьей фазы был особенным и напоминал то, что случилось с Кастанедой после его неистовых игрищ с хозяйской собакой. Каждый из четырёх испытателей достаточно резко прекращал свои активные движения, останавливался на одном месте и некоторое время, казалось, пытался понять, что с ним происходит. Казалось также, что каждый из наших друзей испытывал некое разочарование или непонимание, почему вдруг пришёл конец их опыту. В этом момент, однако, все они находились ещё в том неадекватном состоянии, которое не позволяло с ними общаться.

Всего третья фаза длилась около полутора часов и затем сменилась четвертой, последней. Все четверо, в конце концов, казалось, обессилели и в промежутке в двадцать минут один за другим повалились на землю кто где был, и заснули. Скорее всего, это было связано с тем, что на дворе была уже глубокая ночь, и им попросту очень хотелось спать. Мы оставили их лежать там, где они находились, благо наступившая ночь была очень тёплой, и не беспокоились за переохлаждение наших друзей. Всё же мы накрыли их пледами и всю ночь периодически наблюдали за их состоянием, которое, к слову, было на удивление спокойным и однообразным. Спали наши друзья все как один очень крепко и долго. Каждый из них проснулся тогда, когда его по-настоящему начало припекать солнце — это, однако, случилось лишь в четвёртом часу дня; спали они, таким образом, около двенадцати часов.

Когда они проснулись, состояние их было удовлетворительным. Они не испытывали никакого физического или душевного дискомфорта. Никаких пост-реакций не наблюдалось: все четверо совершенно явно вернулись в обычное состояние реальности и воспринимали всё абсолютно адекватно. Практически сразу после пробуждения они готовы были говорить о том, что происходило с ними ночью; все четверо были бодрыми, заинтересованными и легко шли на контакт. Для чистоты эксперимента каждый из них был помещён в отдельную комнату, где он письменно изложил свои ощущения по примерному плану, составленному А. П.

Мы приводим здесь целиком лишь одно, наиболее полное и при этом вовсе не исключающее другие, описание личных впечатлений от опыта, составленное К. К. Дело в том, что он — единственный, кто смог в самый первый свой опыт с пейотом встретиться с Мескалито — или с некоторой сущностью, который, как сейчас модно выражаться, «был похож» на Мескалито. Остальные три описания, хотя и сильно отличались деталями, в целом повторяли некоторые узловые моменты к-ского описания (орфография и пунктуация изменены).

«Я принял шесть батончиков пейота в течение приблизительно пяти минут, не запивал их, разжёвывал тщательно, затем выплёвывал. В первые минут двадцать (или меньше?) ничего не происходило, и я уже стал разочаровываться, думал, что ничего не выходит. Вдруг моё разочарование приняло странную форму. Я по-прежнему грустил о том, что опыт не удаётся, но теперь под опытом я начал отчего-то понимать мое отношение к окружающей меня реальности. Точнее, мне казалось, будто мир вокруг меня закрывается от меня и я будто долбился в него, но не получал ответа, и именно от этого я чувствовал неудобство. Всё замкнулось вокруг меня и моего тела. Я ощущал окружающее пространство, но оно казалось мне будто двухмерным, как если бы я был обёрнут упаковочной бумагой огромных размеров, на стенках которой только и существовал мир. По-другому, мир ограничился лишь какой-то переборкой вдоль меня или, точнее, сомкнулся до границ моего тела. И ощущения от тела стали совершенно иными, хотя в тот момент мне казалось, что всё происходит именно так, как всегда и должно быть. Я прекрасно чувствовал своё тело, и оно было гораздо интереснее, чем обёрточная бумага с нарисованным миром.

Подобная стадия продолжалась, как мне показалось, довольно длительное время, может быть, часа два, но мне совсем не было скучно, и я будто погружался в собственное тело, узнавая новые его подробности. Я слышал вопросы, с которыми ко мне обращались наблюдающие. Я не улавливал совсем никакой разницы между качеством задаваемых мне вопросов: для меня все они были одинаково неважными. Точнее, они мне напоминали какую-то игру или кроссворд, в котором перечислены очень серьёзные и трудные вопросы, но сам кроссворд на самом деле есть лишь развлечение, не играющее никакой роли в серьёзном мире (без вопросов наблюдающих, как и без кроссвордов, можно было обойтись, отбросить их как надоевшее времяпрепровождение). Я помню вопросы о том, где я нахожусь и всё такое, но они мне показались тогда не просто скучными, а лишёнными смысла. Я не понимал, как я могу где-то находиться, если я и так уже есть здесь. Я находился здесь! Я помню и вопросы про любовь и про отношение к миру, и так далее. Про мир я сказал тогда, кажется, что мира вовсе нет и что он слишком маленький, чтобы я в него протиснулся и что как только я попытаюсь это сделать, он порвётся, как тонкая бумага. Про любовь я не совсем помню, что я ответил, помню только, что я имел в виду приблизительно следующее: мы все где-то спрятаны в складках мира, и когда между нами происходит какое-то подобие связи, то это и есть любовь. Про смерть я ответил, по-моему, что смерть потеряется и не найдёт меня здесь. И так далее. Помню также, что Д. меня спрашивал про то, как я чувствую свое тело, и я отвечал, что это единственное, что у меня есть и что я могу чувствовать. Я не понимал, как я могу чувствовать что-нибудь другое, ведь я являюсь только собой и не являюсь чем-то другим. Больше я ничего про вопросы не помню.

Часа через два или, может, больше, я вдруг ощутил странное чувство, будто мир, обёрнутый вокруг меня, рвётся или происходит что-то похожее на это. Меня это испугало, но ощущения опасности я не испытывал. Скорее, это был страх за то, что сейчас мне придётся делать что-то, чего я не знаю. Мир рвался беззвучно, и вообще в тот момент я ничего не слышал и даже не ощущал дискомфорта оттого, что я был будто глухим. Я только смотрел вокруг, и обёрточная бумага мира как будто прорывалась, и тогда моё зрение теряло фокус. Было такое ощущение, будто фокус собирался только на стенках этой бумаги, а когда она рвалась, то на месте её прежних картинок появлялись совсем другие — более яркие, почти состоящие из одного света и расфокусированные. Мир рвался минуту или две-три, но очень быстро для меня. В конце концов мир порвался и опал с меня. Моя кожа тоже опала или изменила свой цвет и структуру. Теперь она была переливчатой, сверкающей, более сфокусированной, чем свет вокруг, и ещё — ожившей, двигающейся, подлинной молодой кожей. От этого у меня было подобие радости, но радость эта была скорее не эмоциональной, а физической. Никакой боли не могло быть. Мне показалось (странное ощущение), что мы или победили в войне, или забили победный гол, и вся радость моя изливалась не столько в душу в виде прекрасного настроения и чувства победы, а, скорее, в мои руки, ноги и туловище: что-то радовалось в моём теле, которое резвилось и плясало или прыгало — так футболисты радуются сразу после гола. Я прыгал вместе с моим радующимся телом — очень странное ощущение.

Постепенно всё вокруг начало фокусироваться, но не утрачивало яркости и какой-то живости: так же, как и тело, этот прорвавшийся сквозь липкую, приставучую бумагу новый мир казался подлинным, настоящим и непомерно огромным, и ещё тёплым. Не могу сказать, что я наблюдал что-то похожее на лучи или линии мира, или волокна. Скорее это было похоже… как будто смотришь сквозь морскую светлую воду на солнце снизу, у самой поверхности: свет был сразу со всех сторон или, возможно, с одной стороны, но размешанный в чём-то и оттого окружавший всё вокруг и всего меня. Ещё одно сравнение: всё двигалось, не перемещаясь, это было внутреннее движение, точь-в-точь как когда струя воды льётся на гладкую светлую поверхность, и от места соприкосновения с ней расходится ровным кругом; размер круга всегда один и тот же, а внутри него всё так и переливается, бурлит, волнится или, точнее, рябится.

Что касается звуков или запахов, то они, скорей всего, всё-таки были, но я не обращал на них внимания. Казалось, я мог выбирать, на что обращать внимание из внешних раздражителей, какие чувства включать, а какие выключать. И мне гораздо больше нравилось смотреть, чем слушать или нюхать.

Я, конечно, ощущал отличия и в теле, и в том, как выглядит реальность вокруг меня, от обычного состояния, но, повторяю, тогда это отличие казалось мне совсем не существенным: будто я просто поменял одни цветные очки на другие или что-то в этом роде, и всё происходило именно так, как и должно было — естественно и непринуждённо.

Физическая радость, или, скорее, радость моего тела продолжалась и не ослабевала, но и не увеличивалась особо. Точнее, мне показалось, что она увеличивается, но при этом растёт, всё больше фокусируясь, и мир вокруг, и от этого «среднее количество радости на единицу мира» остаётся постоянным.

Всех остальных ребят я, по-моему, и не видел даже: люди ничем не отличались от, например, дома или неба. Я видел фигуры, но, казалось, не понимал, что это — люди. Они выглядели, насколько я помню, конечно, отличными от того, как они выглядят обычно, но у меня вовсе не возникало мысли, что на них надо обращать большее внимание, чем, скажем, на дерево. На коконы они были вряд ли похожи.

Вообще, я что-то не могу вспомнить свои мысли. Не могу сказать, что я вообще не думал, но процесс думанья был у меня всё это время каким-то странным, ни на что не похожим: будто я просто узнавал всё сразу, не проговаривая это знание, не облекая его в русские слова. Так иногда бывает в обычной реальности, когда будто разгонишься и не успеваешь формулировать в словах то, что приходит тебе в голову. Так же и в каратэ или боксе: нельзя сказать, что в поединке не мыслишь, а только чувствуешь или руководствуешься инстинктами. Скорее, опять же, ты осознаёшь массу информации за очень короткое время и просто не успеваешь перевести всё это в слова. И уж тем более нет никакого внутреннего диалога. Так было и в моём опыте с пейотом: никакой беседы с самим собой, размышлений; я разогнался, воспринимал всё очень быстро и уже не останавливался, чтобы поразмыслить об этом.

Мир сфокусировался окончательно где-то через час или два — я совсем потерял чувство времени. Это, кстати, тоже очень интересное чувство — утратить чувство времени. Мне пришло в голову, уже когда я проснулся, будто я действительно разогнался, жил на другой скорости, но не ощущал дискомфорта, потому что мир вокруг тоже действовал на той же скорости. Сравнение такое: мы с Землёй мчимся вокруг Солнца со скоростью где-то тридцать километров в секунду, но не замечаем этого, потому что мы относительно Земли находимся в покое. Так и со временем в моём опыте: всё было очень быстро, но быстро одинаково, и потому скорость, а следовательно, и общее время пути, измерить было невозможно.

Я помню, что я носился по всему двору, разгоняя мир или подгоняя его, чтобы он побыстрее сфокусировался, собрался вокруг меня. И пока я бегал, в один момент я вдруг ясно ощутил какую-то перемену — чьё-то присутствие. Это не было чувство опасности или лишения чего-то, что присутствовало ещё минуту назад, вообще никакого дискомфорта не было. Но качественное различие всё же наблюдаюсь: это нечто, что появилось, было не похоже на человека, который мог бы возникнуть рядом со мной. Скорее, это была данность, я должен был с чем-то встретиться, и казалось, что всё происходит именно для того, чтобы встреча состоялась. Это нечто не возникало откуда-то, не могу сказать, чтобы и я куда-то двигался и вдруг наткнулся на него. Самое точное ощущение: это нечто всегда было здесь, а я просто всё это время прозревал, будто протирал глаза или фокусировал реальность, пока наконец не почувствовал его присутствие. Это нечто я видел, ощущал вполне визуально, хотя зрением в обычном понимании это назвать было нельзя. Во-первых, это нечто всегда находилось прямо передо мною, куда бы я ни поворачивался. Во-вторых, я видел его и с закрытыми глазами — это я точно помню. То есть картина была визуальной, но, так сказать, не обычно зрительной. Не знаю, как ещё объяснить.

Казалось, это нечто давало мне возможность привыкнуть к нему. Не могу сказать, что я ощущал, что это какое-то живое существо; скорее, оно напоминало больше некую самую важную деталь, часть, вещь чего бы то ни было, в данном случае, — окружающей меня обстановки. Это нечто выглядело, наверно, как свет, но тогда в свете было всё вокруг, и особых различий в интенсивности между ним и миром я не замечал. Только ощущалась какая-то плотность или упругость в нём: я ясно понимал, что это не воздух и не пустое место, а именно что-то наполненное, присутствующее. Точнее всего сказать, что я просто знал, что оно присутствует рядом со мной, а как уж я это узнал — бог его знает. По форме и размерам это было как пятно с меня ростом или малюсенькое облачко с неясными, расплывающимися очертаниями, как, впрочем, и всё вокруг.

Оно не предпринимало никаких действий ровно до тех пор, пока мир не сфокусировался, настроился. Как только это произошло, я одновременно смог наблюдать две вещи. Во-первых, я смотрел на мир: всё было по-прежнему в ярком свете, но приобрело чёткие очертания, и выяснилось, что это всё тот же мир, что и всегда: дом, двор, деревья вокруг и прочее, но только всё было будто вымытым, чистым и чертовски отдавало ощущением настоящности, подлинности — что вот так всё это вокруг меня и должно пребывать. Мое знание о мире было совсем другим, чем всегда: казалось, что я проник за какую-то завесу, всё вокруг было для меня понятным и естественным. Я не видел никаких коконов или светящихся структур вместо людей и деревьев, что означает, что это не было идеальным видением, однако две черты моего опыта говорили о том, что видение все-таки присутствовало во мне: та подлинность и ясность мысли, которые сопровождали меня, и те уникальные световые эффекты, та светящаяся рябь, в которой — тогда я знал это наверняка — и кроется неизвестная мне дотоле, но обязательно истинная структура мира.

А вторым событием, которое произошло в тот же самый момент и за которым, казалось, я наблюдаю параллельным чувством, или другой половиной мозга, было странное преображение этого нечто, пятна. До этого я вообще не помнил о Мескалито, о том, что я, возможно, смогу его увидеть и общаться с ним. А в этот момент я вдруг очень отчётливо это вспомнил, и сразу понял, что это он и есть. Будто мои мозги промылись, и я понял правду (не могу сказать, что это было внешнее воздействие, мне казалось, что это именно я вспомнил о главном). Никаких сомнений в том, что это был Мескалито, у меня не было и быть не могло, я знал это наверняка, и уверенность была настолько всеобъемлющей, что пропитывала всего меня и всё вокруг: всё мое тело и весь мир вслед за мной знали, что это Мескалито.

Как только случились эти два события, я остановился и застыл на месте, потому что некуда было больше бежать и незачем было разгонять мир. По-прежнему во мне не было никаких отрицательных чувств, мыслей или эмоций, однако это не было и какой-то экстатической кульминацией, оргазмом или нечто подобным. Больше всего это напоминало, будто я проснулся, вынырнул из сна, сфокусировал, наконец, зрение на истинном мире и увидел то, что и должен был увидеть.

В этот самый момент Мескалито заговорил со мной. Я не слышал никаких слов и не видел, разумеется, никакого раскрывающегося рта, однако меня опять пронзило чёткое недвусмысленное знание о том, что это была речь. Ещё я очень чётко помню, что смысл его речи возникал не сразу, а только тогда, когда его слова входили в меня. Но опять же, смысл этот был абсолютно истинным смыслом слов говорившего со мной Мескалито. Странное ощущение.

Мескалито меня спросил очень приятным человеческим голосом: «Чего ты хочешь?» Но я не был готов к ответу на такой вопрос, а никакого чёткого знания не возникало, оно не хотело мне помочь ответить. Вдруг будто не я, а что-то во мне само по себе ответило, и мне этот ответ понравился, и я тут же, казалось, присвоил его себе, выдав его за свой собственный: «Хочу, чтобы ты был ко мне добр». Я ясно знал, что здесь имелся в виду не только сам Мескалито, но и весь этот вымытый мир вокруг — чтобы всё это, в чём я присутствовал, было ко мне добрым и чтобы всё это знало меня как друга и приходило ко мне ещё не раз. И ещё я чётко осознал, что окончательный смысл этого ответа также сформировался только тогда, когда Мескалито услышал его и воспринял в себя.

Потом Мескалито ответил очень просто: «Хорошо». Я не ждал ничего другого и даже не сильно обрадовался: я осознавал, что ответы Мескалито настолько окончательны и истинны, что не стоило ни нервничать, ни радоваться за них. Его слова были как сама реальность.

Тогда показалось, что всему пора вдруг прекращаться. Я просто сел на землю и сразу перестал видеть что-либо, что было в последние несколько часов. Потом я, наверно, заснул, потому что больше ничего не помню, хотя сам момент засыпания совсем не чувствовал и догадался о том, что я спал, только когда проснулся. Проснулся я в самом обычном состоянии, но воспоминание о встрече с Мескалито и о ночном опыте появилось во мне сразу же, в первое мгновение бодрствования. Я помнил сразу всё; точнее, может быть, и не всё, но то, что я помнил — не изменяло своей интенсивности, и к нему больше не добавлялось никаких других воспоминаний. Это всё до сих пор, вот уже три часа после пробуждения, ощущается во мне не столько даже как воспоминание, сколько как чёткое знание, хотя эта чёткость очень слаба по сравнению с той, какую я ощущал во время этого моего первого пейотного опыта».

Таковы воспоминания К. К. Этот опыт соответствовал тому, что испытывал в опытах с пейотом сам Кастанеда. Те же стадии или состояния чувственного аппарата; изменения в сознании; резкая смена приоритета внимания и способностей восприятия; не дискурсивное знание; общение с некоей сущностью; несоответствие переживаемого тому, что наблюдали посторонние люди и т. д. Что касается остальных трёх испытателей, то их видения отличались меньшей яркостью и насыщенностью, но главным недостатком их было отсутствие в них Мескалито или какой-то другой качественно отличной от окружающей обстановки сущности, с которой мог состояться контакт наподобие того, что испытал К. К. Заметим, что ни через день, ни через месяц ни у кого из испытателей не возникало никаких симптомов отравления или передозировки или, тем более, тяги к новой порции пейота; у них не случилось также никаких умственных или физических отклонений из-за принятия пейота или иных изменений, которые свидетельствовали бы об опасности этого какого-никакого, а всё же наркотика.

<…>

«Трава дьявола»

Напомним, что основное отличие «травы дьявола» от пейота заключается в том, что если последний давал возможность видеть и учиться, то первая давала прежде всего магическую силу для выполнения особых колдовских задач.

<…>

Четверо из нас, а именно К. К., А. П., М. Л. и Н. Г. принимали «нулевую» порцию травы дьявола 19 сентября 1992 года, находясь в уже упоминавшемся поселке С. Итогом этого опыта явилось то, что лишь один человек смог увидеть всё красным, остальные же не только всю ночь жестоко промучались от нестерпимых болей в животе, но и потом действительно болели около полутора-двух месяцев (симптомы болезни указывали на серьёзное отравление). Человеком-исключением на этот раз стал Н. Г. Он испытал тогда совершенно те же ощущения, что и Кастанеда за тридцать один год до него и ярче всего — ощущение погружённости в глубокий красный цвет.

Временем испытания второй порции стал июль 1993 года. К этому времени минуло не более месяца с нашего последнего пейотного опыта, так что к неизведанному колдовству с «травой дьявола» мы подошли с огромным любопытством и даже с некоторым трепетом.

Итак, утром 5 июля 1993 года Н. Г. принял экстракт корня дурмана, а затем был намазан пастой, изготовленной из того же корня. Как и в случае с Кастанедой, это осуществлялось на улице (во дворе дома в С.), и Н. Г., стоя, сам натирал себя. Едва он совершил последнее действие, произошло следующее. Он задрожал, неестественно выпрямился, подался вперед и зашагал на негнущихся, совершенно прямых ногах. Сделав несколько шагов, он упал ниц как подкошенный, совершенно не контролируя своё падение, и так и остался лежать недвижно. Нашей первой реакцией был страх, что он не двигается оттого, что сильно ушибся. Он, казалось, потерял сознание: практически не дышал, не реагировал на раздражители, его пульс почти не прощупывался. Минут через пять его тело вдруг нагрелось, он буквально горел, и сквозь исчезающую пасту начал обильно выступать пот. В таком положении Н. Г. пролежал почти восемь часов, совершенно без движения. Единственное изменение с ним произошло где-то через три часа после начала опыта. В это время Н. Г. перестал дышать жаром и стал, наоборот, остывать. Очень быстро его кожа стала очень холодной, но ни мурашек, ни озноба не было, и вообще, казалось, изменения с телом совершенно не трогали сознание Н. Г., где бы оно в тот момент ни находилось.

Ещё через пять часов после начала остывания тела Н. Г. вдруг очнулся, очень неожиданно для нас. Он просто задышал, сразу же перевернулся на бок, резко отжался от земли, сел, затем тут же встал, заявил, как ни в чем не бывало, что очень хочет есть, и пошёл в дом. Мы двинулись за ним, сразу же принявшись расспрашивать его о самочувствии и о том, что он видел. Н. Г. обвёл нас всех взором и сказал, что нечего над ним смеяться, что «все видели, как он навернулся, но никто даже не помог ему встать». Ничего не поняв, мы приступили к его методичному допросу, и вот что, как обнаружилось, испытал Н. Г.

«Я действительно летал, чёрт возьми. Я понял, что всё верно и что Кастанеда не врун лживый. Я сделал пять шагов, начиная с левой, а на шестой я резко оттолкнулся и полетел, впрыгнул в небо. У меня сразу всё получилось, я не боялся, я не падал, я облетел круг над домом и всеми вами, а потом полетел в сторону солнца, на юго-восток. Вот мои ощущения: моя кожа по-прежнему была в пасте, и я думал, что это от пасты я не испытываю ни холода, ни ветра. Я только наблюдал и управлял движением. Наблюдать я мог всё вокруг, обычным человеческим зрением, всё было прекрасно видно. И слышно. Я слышал так же, как обычно. Слышал ветер. Слышал, когда ещё был над вами, ваши разговоры. Вы над чем-то склонились в том месте, где я оторвался от земли, но я не видел, над чем, я подумал, что вы изучаете мои следы.

Я понял, что сила, которую я получил, предназначалась только для полёта. Управлял я, как и Кастанеда, головой. И всё-таки он наврал. Когда я запрокидывал голову, то вовсе не совершал вертикальные круги. Хотя, наверно, это научение «травы дьявола» предназначаюсь только для него. Зато я мог подниматься штопором вертикально вверх. Я мог подниматься в облака и всё прекрасно видел: в облаках облаков-то нет, там просто уйма тумана, но за его толщей действительно ничего не видно. Один раз мне даже удалось сорвать в полёте несколько веток на верхушке деревьев в роще возле В. Скорость моя была разной. Самая медленная — ну, километров пять в час, как ходьба. Самая быстрая — уж даже не знаю, но очень много. Гораздо быстрее самолета, я думаю. Только вот непонятно: чем ниже я летел, тем меньше скорости мог набрать. То есть я не мог идти на бреющем над самыми верхушками деревьев. И наоборот, не мог оставаться в неподвижности в облаках. Но я твердо знал, что рано или поздно научусь этому, что всё это — дело тренировки. И так же твёрдо я узнал, что пора, в общем, прекращать заниматься всем этим делом. Снижаться, то бишь. Я сел вовсе не так, как Кастанеда: пёрышком. Я приземлился почти камнем. Я рухнул, в общем-то. Случилось это минут через тридцать после начала полета. Короче, я упал, но боли не было, а была как бы фантазия жуткой боли. То есть я понял, что после такого падения не просто должно быть больно, а просто надо помирать. Но самой боли, ещё раз говорю, не было. Но самое главное — куда я упал. Я упал прям под ваши ноги! Когда падал — вроде даже разглядел на земле что-то, что, говорят, могло быть моим телом, но я не верю: уж тело-то я своё отличу как-нибудь! Я упал и вырубился. Уж даже не знаю, сколько я пролежал. Потом я очнулся, гляжу: вы все рядом. Вот и всё».

<…>

Сразу же после его возвращения, даже не дав ему отдохнуть, мы сели в машину и отправились по маршруту его полёта. Н. Г. не знал и не мог знать окрестности, но ещё менее мог он лгать нам. Оказалось, что Н. Г. не просто помнит все детали окружающей обстановки, но также может предсказывать, какая картина откроется перед нами за следующим поворотом. Он ни разу не ошибся в своих предсказаниях. Когда же мы подъехали к той роще у В., с деревьев которой он во время полета сорвал несколько веток, то он тут же смог указать точное место, над которым, по его словам, это произошло. К сожалению, узнать, действительно ли верхушки этих деревьев лишены веток, не представлялось возможным.

<…>

Шестое колдовство было совершено в Москве 24 апреля 1996 года. Испытателем был Н. Г. Перед ним ставилась задача: с помощью колдовства с «травой дьявола» долететь из своей ясеневской квартиры в С. и, проникнув в квартиру, в которой находились два наблюдателя (одним из них был я), разузнать, чем они занимаются. Во время этого опыта наблюдатели в обеих квартирах особо следили за временем его совершения; причём те, кто находился в С., каждую минуту резко меняли свое занятие — таким способом мы отмечали время.

Результаты превзошли все наши ожидания, что оказалось тем более странным, поскольку в предыдущие четыре попытки мы потерпели неудачу. В момент начала опыта мы находились в глубине комнаты, скрытой от улицы занавесками; мы сидели друг напротив друга у журнального столика, на котором лежала шахматная доска с расставленными фигурами. Мы не играли, а просто сидели и делали вид, что «напряжённо думаем» над партией, как это делают шахматисты. Партия была в эндшпиле: на доске оставалось восемь фигур.

Мы не можем утверждать, что заметили чьё-либо присутствие в ту минуту, хотя нам было немного не по себе; но своё волнение мы отнесли на счёт проведения такого сверхъестественного опыта — «настоящего колдовства!» Впрочем, спустя буквально минуту волнение (или что это было?) бесследно исчезло. В следующую минуту после «шахмат» мы занялись подметанием пола, а в третью минуту — рассматриванием коллекции старых кинжалов.

…Н. Г. пришёл в себя через один час пятьдесят восемь минут после начала своего путешествия. Он просто сел на своей кровати, обвёл присутствующих взглядом и тут же рассказал про шахматную партию. Любопытно, что он не только указал на то, что партия была в эндшпиле (количества и расположения фигур он не помнил), но и на то, что мы, как он сказал, «только придуривались, а не играли». Как он вспоминает, знание о том, что мы не играли и даже не размышляли всерьез о партии, он получил непонятно откуда, это было похоже на пришедшую неожиданно в голову стойкую и оформленную мысль, некое несомненное знание. При этом он, как сам признался, видел только наше «шахматное» занятие и не застал подметания полов.

Во всём этом нас поразила скорость перемещения Н. Г. Менее чем за минуту, что прошла, так сказать, в «нашем измерении», он пронёсся семь километров (то есть со скоростью не меньше 420 км/ч) и оказался у нас в С. Проник в комнату и не просто разглядел обстановку, а чётко выведал наше, так сказать, настоящее занятие (изображение игры в шахматы, но не сама игра). Разумеется, всякие «подсказки» в нашем опыте совершенно исключались.

<…>

Задача седьмого и последнего опыта, который состоялся через два месяца, 24 июня 1996 года, формулировалась уже более сложно и, скажем прямо, воинственно: с помощью второй порции «травы дьявола» перенестись на 80 километров и нанести воздействие одному нашему большому врагу С. В., жившему в городе Боровске Калужской области. То был человек, для которого, как выразился бы дон Хуан, перестали существовать нормальные человеческие законы, который перешел границу допустимого и которого нам было не жаль. Именно на нём решили мы испытать силу «травы дьявола» и колдовства с полётом, главное применение которого дон Хуан так или иначе связывал именно с нанесением вреда врагу. Задача наша осложнялась тремя факторами: крайней новизной; полным неведением о маршруте полёта; сложностью проверки результата. К счастью, нам точно было известно, где в тот момент находился С. В., и Н. Г. имел ясное представление о том, как выглядит это место (речь идёт о рабочем месте нашего врага). Кроме того, в Боровске у нас жила знакомая, Светлана Сергеевна Виглицкая, которая могла сообщить нам, по прошествии некоторого времени, о том, не случилось ли чего с С. В., — и это была вся информация, на которую мы могли рассчитывать. Мы пошли на этот опыт, и нам снова сопутствовала удача.

Опыт был проведён в промежутке с десяти утра до четырёх дня — начиная с выпивания Н. Г. экстракта и вплоть до его пробуждения. Все мы в это время находились в квартире Н. Г. Опыт прошёл как обычно. После того, как Н. Г. намазался пастой, он рухнул как подкошенный и потерял сознание. Где-то через час его тело, как всегда, начало замерзать, но пробуждения пришлось ждать ещё почти пять часов. Придя в себя, Н. Г. сообщил нам, что ему удалось сделать всё, что было намечено. Он до сих пор не в состоянии толком объяснить, как именно выглядит полёт над абсолютно незнакомой территорией на расстояние в 90 километров. Он сказал только, что мало что успел заметить, что весь полёт, на его взгляд, занял не более минуты и прибыл он точно в месторасположение С. В. Он подобрался к нему метров на тридцать и оставался, так сказать, парящим в воздухе, ещё около минуты; и то знание об С. В., которое он получал откуда-то в эти минуты, носило всё тот же чёткий, резко интенсивный, не оставляющий сомнений характер. В течение буквально секунд Н. Г. понял, что С. В. намеревался в тот момент делать, что его тревожит, что у него болит — где его наиболее уязвимая точка. После этого Н. Г., не колеблясь и не испытывая ни тени сомнения, «ударил», как он сказал, С. В. сзади в верхнюю часть позвоночника. Сам этот удар был довольно странным с привычной точки зрения: Н. Г. произвёл его, не сближаясь с С. В. Ему показалось, что его рука естественным образом вытянулась, и на шею С. В. обрушился его «пудовый кулак». Очевидно, именно так мог действовать дубль Кастанеды, когда вышел из его тела и, защищаясь, поразил одну из сестричек в пятой книге. После удара Н. Г. увидел лишь, что С. В. сгорбился как будто от боли и обернулся, словно кто-то был позади него. Но нашего испытателя он, судя по всему, не заметил. По-прежнему не испытывая никаких чувств, Н. Г. развернулся и, по его словам, «стрелой очутился дома». То есть, его обратное путешествие вообще не заняло никакого времени. После этого он перестал осознавать что-либо, а потом проснулся.

После рассказа Н. Г. мы тут же связались с Виглицкой и попросили её разузнать, не случилось ли чего с С. В. Вечером она позвонила по межгороду и сказала, что ничего особенного в его поведении не заметила. Мы были, конечно, разочарованы таким ответом. Однако спустя четыре дня она позвонила снова и с удивлением в голосе заявила, что С. В., похоже, получил какую-то травму, но не столько физического, сколько психического характера. Знает она это совершенно точно, поскольку, по её словам, за день до этого звонка (то есть на третий день после нашего нападения) С. В. обращался за помощью к бабке-травнице, которую она хорошо знала. Та и поведала Светлане Сергеевне о том, что случилось с С. В. Оказалось, что сразу после нападения наш враг стал вдруг ощущать непонятный страх: будто кто-то находится сзади него и пытается поразить его в спину. Паранойя эта не стихала, и С. В. обратился к бабке. По рассказу Виглицкой, «та сказала ему, что его сглазили, поколдовала маленько, призывая в помощь Божью Матерь и чистые силы, дала испить отвару из аира и бессмертника и наказывала придти к ней ещё в среду», то есть на шестой день после нашего колдовства. Насколько нам впоследствии стало известно, бабка эта всё же вылечила С. В., однако ни она, ни он сам так и не смогли установить причину или виновника «сглаза».

<…>

Приемы мага

Перейдём теперь к «стойкам магов», «воинственным кличам», «предметам силы» — иными словами, к нашим битвам с другими воинами. Нам действительно приходилось проделывать всё это, однако по порядку.

<…>

Очевидно, что предметов силы на Земле не так уж и много и заполучить их чрезвычайно трудно. Тем не менее, почти у каждого из нас в разное время были свои собственные предметы силы. Моими предметами силы в разное время являлись: янтарный игрушечный топорик, особый камень диковинной формы, коготь медведя, булатный нож.

Для нашей группы исследователей наиболее памятной битвой с врагом-магом стал случай, произошедший с тремя из нас пять лет назад, в конце марта 1995 года на Валдае. Несколько раз до этого мы выбирались в те края на выходные, производя поиски особых мест силы, которых там, надо заметить, довольно много. Путешествуя по глухим местам и заброшенным деревенькам, каких сейчас всё больше в России, мы: я, П. и Л. — как-то раз наткнулись на один очень странный хутор. Расположен он был среди лесов и болот, между озером Вселуг и самым истоком Западной Двины, недалеко от железнодорожной станции Охват, что к западу от Твери, и назывался Родимским.

Из шести хозяйств, бывших там когда-то, обитающими оставались лишь два дома, вплотную примыкавшие к мрачноватому еловому лесу. В более невзрачном ютилась одинокая старая женщина, которую звали Марией, в другом доме жили Фёдор и Евдокия Кропувеи, брат и сестра, и было им лет под шестьдесят каждому. В наших походах по тем местам мы несколько раз останавливались у Кропувеев, о чём-то с ними болтали и как-то разговорились об их соседке, бабке Марии. Выяснилось, что старуха раньше занималась ворожбой и даже была известна в округе, после того как удачно приняла трудные роды у жены председателя совхоза в Андреаполе лет тридцать назад. Тогда к ней относились уважительно и даже побаивались, поскольку ворожила она сильно. Теперь, однако, она стала слишком старая, с трудом передвигалась, и брат с сестрой, которым самим-то ехать было некуда, иногда захаживали к ней, помогая по хозяйству. С самой старухой мы и не общались даже, лишь пару раз видели во дворе, и ничего особенного в ней не замечали, разве что стара больно.

Сразу скажем, что нам пришлось иметь не очень приятные дела с этой самой бабкой Марией, которая оказалась ещё достаточно бодрой и сильной, чтобы попытаться извести за раз всех нас троих.

Неподалеку от хутора, в лесу, среди болотистых мест, был родник, который нас заинтересовал. Вода его была очень холодной, но слегка мутноватой, а вокруг него на деревьях были развешаны, как это часто бывает, тряпочки-платочки. Правда, мы впервые встретились с тряпочками красного цвета, что нас слегка смутило. Странным было и то, что вокруг родника не было человеческих следов, да, к тому же, и некому было сюда приходить. Кропувеи отрицали, что они туда ходят, хотя про родник знали. На бабку Марию мы думать не могли из-за её дряхлости.

И вот как-то раз в ночь на 19 марта, сидя вокруг родника и наблюдая за деревьями и ветром, мы втроём заметили приближающуюся фигуру. В свет костра вышла бабка Мария, почти не одетая, лишь с платком по самые щеки, и злым голосом прошипела только: «Не ходите сюда больше!» — и тут же ушла прочь. Нас поразил даже не сам визит старой больной женщины, а то, что передвигалась она совсем не так, как днём по двору. На этот раз движения её были здоровыми, плавными и быстрыми, — ей можно было дать от силы лет пятьдесят, хотя по словам Кропувеев, ей было за девяносто.

В те времена мы были глупыми и бесшабашными. Разумеется, мы не вняли предупреждению старухи и в следующие выходные, 24 марта, под вечер, снова вернулись на то же место. С родником произошла хоть и не очень заметная, но перемена: тряпочки висели теперь не совсем так, как неделю назад. Мы не смогли уловить порядка их расположения, но в них чувствовалось что-то зловещее, все вдруг поняли, что неспроста это. Переночевав первую ночь у Кропувеев и пробродив всю субботу по лесам, мы под вечер вернулись к роднику, чтобы переночевать у него.

Несколько часов всё шло без происшествий, хотя в самом начале нам показалось, что тряпочки снова были перевешены. Следов мы, впрочем, не нашли и отнесли это на счёт сумерек. Всё произошло где-то после одиннадцати. Сначала раздался сдавленный крик «Помогите!» метрах в пятидесяти к северу от нас (хутор оставался на юге). Кричала явно Евдокия Кропувей. Она кричала ещё и ещё: «Помогите!» и «Тону!» Мало что соображая, вспомнив про болота вокруг, мы всё же решили бежать к ней на помощь. П. и Л. схватили горящий хворост и умчались в пустоту, я остался у костра. Едва они убежали, крики прекратились, и я слышал только их бег по снегу сквозь лес. Я смотрел в их сторону, но совершенно ничего не было видно, и вдруг краем глаза слева от себя я различил светлое пятно, которое в один момент жутко испугало меня. Я обернулся: передо мной шагах в двенадцати, у родника, стояла бабка Мария.

Она была одета так же, как за неделю до этого: на ней была лишь белая сорочка, в которой обычно ложатся спать, и чёрная расстёгнутая кофта, а сверху пол-лица скрывал платок. Обуви я не видел из-за глубокого снега, но я сразу подумал почему-то, что она босая. Старуха молчала и очень зло, исподлобья смотрела на меня, как-то выгнувшись, выставив вперед голову с растрепанными не очень длинными волосами, выбивавшимися из-под платка. Стояла она лишь секунд пять или шесть и, не давая опомниться, ринулась на меня. Она пронеслась двенадцать метров по глубокому снегу за каких-то пару секунд, и я едва успел перепрыгнуть через костёр — иначе она врезалась бы в меня. Я тут же обернулся — она снова смотрела на меня, стоя метрах в десяти. Я успел заорать друзьям, но ответа не было. С севера не доносилось ни звука. Я был жутко напуган, но в этот раз я уже стоял на своём месте, на котором спал. Старуха не атаковала и, казалось, ждала, пока я с него сойду. Ребята не возвращались. Я лихорадочно думал, что делать, потому как было ясно: старуха — ведьма. Всё это длилось секунд двадцать, пока я вдруг не придумал выхватить из костра головню и вооружиться ею. Я кинулся к костру (он был в метре от меня), и в этот момент бабка Мария снова атаковала. Я не совсем помню, что произошло. Мне показалось, что я чуть ли не сальтом перелетел через костер, потому что у меня всё закружилось перед глазами. Мне показалось, что старуха не задела меня, но отчего-то я ощущал что-то вроде удара или тычка по касательной в правом боку. В это мгновение случилось ещё и то, что во время прыжка я всё-таки уцепился за торчащую головню, но обжёгся и выронил ее. Так или иначе, я оказался сидящим на пятой точке у самого костра, а старуха была по другую его сторону, снова возле родника и снова шагах в двенадцати. Я взглянул на выбитую мной из костра головню и тут заметил рядом с ней небольшой камень странной формы (он был чем-то похож на зубило из каменного века). Я ни о чём не думал, а просто схватил камень в левую руку, тут же встал и перепрыгнул через костер, оказавшись ближе к старухе.

Мы простояли так ещё секунд пятнадцать, глядя друг на друга (я прижал левую руку к полушубку, так что камня не было видно), — за это время я ощутил какой-то прилив сил или храбрости: я понял, что старуха не так уж и сильна, раз с двух раз не смогла убить меня. Тут я сделал вид, будто поскользнулся и неловко подался назад к костру. Старуха разом атаковала, и когда она была рядом, я присел и дёрнулся вправо, но не отбежал, а с силой ударил камнем в её левый бок. Моя рука прошла будто сквозь пустоту, я обернулся: старуха была уже по ту сторону костра и всё ещё спиной ко мне, отбегая. Но через двенадцать шагов она не остановилась, как раньше, а так и продолжила бежать дальше в лес — со столь же быстрыми и упругими движениями — и вскоре скрылась из виду.

Я тут же вскочил на своё место и очень долго стоял, кружась на месте, ожидая нового нападения. Но старуха не показывалась — и не слышно было моих друзей. Я, однако, понимал, что идти на их поиски, оставляя при этом наш лагерь, нельзя. Знал я отчего-то и то, что кричать тоже сейчас было ни в коем случае нельзя — почему, я не мог ответить. Так я и простоял минут тридцать, пока к костру не вышли П. и Л., совершенно измученные и все мокрые; причём пришли они не с севера, а с запада, со стороны родника. Оказалось, что они не обнаружили никакой Евдокии — даже следов никаких там не было — но зато угодили в какое-то жуткое место, провалились сквозь лёд по грудь в болото и выкарабкались только благодаря свисающим веткам орешника.

Пока они обсыхали, я рассказал им про то, что случилось в их отсутствие. Они хором ответили, что не слышали ни моих криков, ни звуков борьбы. Вообще же, моя история их очень напугала. Мы, однако, решили не сниматься с места, поскольку идти в час ночи было особо некуда, да и опасно: про хутор в тот момент даже думать не хотелось. К счастью, мороза не было, дров и запасных вещей было достаточно, и ребята обсушились нормально. До рассвета ничего особенного мы не заметили. На восходе мы предприняли попытку исследовать следы вокруг, однако идти к болоту каждый из нас отказался наотрез.

Утром мы, правда, осмелели и даже решили, выбираясь к станции, зайти к Кропувеям и выяснить, кричала ли Евдокия. Та встретила нас неприветливо, сказала, что устала. Мы спросили, отчего? Ответила, что сейчас долго убиралась за старухой в её доме: та, дескать, заболела и теперь лежит, не вставая, и уже ходила под себя. Мы ей ничего рассказывать не стали, а только спросили, не ходила ли она ночью в лес. «Да что ж я, чокнутая, вроде вас, — по ночам тут шляться?» — только и воскликнула она.

Вскоре мы уехали в Москву и долго не возвращались на Валдай. Бок мой слегка побаливал ещё недели две, но совсем не сильно. Тот камень был со мной (он и сейчас у меня есть), однако ничего особенного в нём теперь не ощущалось. Казалось, он отдал всю свою силу там, у родника.

Когда мы рассказали о том происшествии остальным друзьям, было много разговоров и споров о старухе: ведьма ли она и как она могла быть в двух местах одновременно, и не от моего ли удара она заболела? В конце концов, было решено через некоторое время вновь наведаться в хутор, чтобы выяснить, что стало со старухой, и заодно проверить родник. Поехали П. (как ведущий) и К. (чтобы взглянуть на всё это дело «свежим взглядом»). В дом к Кропувеям они не входили, а лишь переговаривались через околицу с Фёдором, работавшим возле сарая. С его слов выяснили, что старуха померла на третий день после нашего отъезда и схоронили её на совхозном погосте как Марию Тимофееву, 1908 года рождения. Евдокия же даже не вышла из дома: Фёдор сказал, что она плохо думала на нас, будто это из-за нас старуха померла. Так и расстались.

На роднике тряпочек больше не было, как не было и человеческих следов. Кто их поснимал и зачем — выяснить так и не удалось.

У меня же некоторое время после этого случая было не дававшее покоя ощущение (здесь свою роль сыграла ещё и седьмая кастанедовская книга: та её глава, где рассказывалось о принципе сталкера никогда не действовать напрямую, а только через «посредников»). Мне казалось отчего-то, что на самом деле ведьмой была вовсе не старуха, а Евдокия Кропувей. Что она действительно кричала тогда с болота, а потом явилась ко мне, со своими бодрыми движениями и в натянутом до носа платке, чтобы скрыть лицо. Что родник принадлежал Кропувеям и всё это время мы гостили у ведьмаков, которые хотели нас погубить. И что к П. и К. Евдокия не выходила потому, что лежала в доме и болела или оттого, что боялась.

Ребята не соглашались со мной. Самым резонным был вопрос: почему они не убили нас в своём доме, спящих? Я отвечал, что, по-видимому, им нужно было сделать это у родника, который сам по себе являлся местом силы и который с помощью развешанных тряпочек Кропувеи превратили в свою западню на случайных спутников вроде нас. Но мои ответы так друзей и не удовлетворили.

Несмотря на то, что история эта действительно произошла с нами, до сих пор очень трудно обнаружить, как же всё происходило на самом деле. Когда имеешь дело с магами и воинами, это всегда так.

<…>

На сегодняшний день моя жизнь практически лишена какого бы то ни было распорядка. Я работаю журналистом, причём в таком месте, где от меня требуется лишь два раза в неделю приезжать в определенное место в определенное время; уезжаю же я оттуда всякий раз в разное время, в зависимости от конкретной работы или, что чаще, от моего собственного желания. Никаких планов и графиков род моей деятельности также не предусматривает: я сам выбираю интересующую меня тему и исследую её самостоятельно и по собственному желанию; начальству же о своих наработках я докладываю лишь в самых общих чертах: на уровне «готово — не готово».

Мои отношения с родителями, друзьями, знакомыми и незнакомыми людьми также никак не регламентированы во времени или по очередности. Благодаря своей работе я сплю тогда, когда хочу спать, и ем тогда, когда хочу есть. У меня собственная машина, и я не зависим от расписаний транспорта; заправляюсь и чинюсь я каждый раз в разных местах, а чтобы добраться от дома до работы, существует восемь разных маршрутов. Я достаточно свободен и в выборе места пребывания: сегодня ничто не заставляет меня ночевать именно в своей квартире, а дневать исключительно на своей работе. Меня трудно найти друзьям или коллегам по работе — оттого всякий раз, когда мы встречаемся, это неожиданно и приятно. Хотя у меня и остаются ещё вынужденные договоренности о встречах и контактах, ничто не мешает мне в любой момент отказаться от них: я сам себе хозяин.

У меня нет никаких планов на будущее; я представления не имею о том, чем я буду заниматься через полгода или что случится со мной через минуту. Долгосрочные планы относительно женитьбы или подходящего срока для умирания вообще никогда не возникали в моей голове.

Я пишу эту диссертацию, но не знаю ни сроков её завершения, ни, тем более, её защиты. Я пишу её, пока пишется, — в самое разное время дня и ночи, в различных местах. Те же сроки, что назначат мне для предзащиты и для защиты диссертации, заставят меня быть предельно внимательным: я должен буду избежать возможной атаки со стороны мира, подстерегающего, впрочем, каждого из нас.

Очищенный от бремени рутинности жизни, я постоянно открыт встрече с неизведанным. И я давно замечаю: чем меньше в моей жизни распорядка, тем чаще я сталкиваюсь с проявлениями иной реальности, с подарками силы. Шаблон привычного описания мира в этой его части давно для меня рухнул. Единственный, кто может сегодня найти меня, это дух: он так часто стучится ко мне и входит в мою жизнь, что я не прекращаю радоваться за то, что я пребываю в этом прекрасном и опасном мире. Это может быть встреча с необыкновенным человеком или столкновение с удивительной картинкой на улице, или созерцание невозможного явления в небесах и на земле, или отдых на найденном месте силы, или опасный вызов, — у меня всегда остаётся достаточно времени, чтобы уделять внимание подобным встречам, и всякий раз они подпитывают меня. И я редко трачу свою личную силу на бессмысленные старания что-то заранее обговорить, запланировать, наметить.

Можно ли назвать мой опыт достаточным подтверждением работоспособности этой грани пути воина? Я уверен — да. На своём опыте я обнаружил, что, по крайней мере, одна из черт пути воина — это не идеальная модель и не утопическая мечта. Она применима даже в жизни человека, который никогда прежде не имел духовных учителей — ни в жизни, ни в книгах.

<…>

Как уже было рассказано, в мае 1994 года я прошёл по карнизу двадцатидвухэтажного дома. Однако надо сказать, что решение сделать это быстро и окончательно созрело во мне за два месяца до этого, а именно 13 марта 1994 года. В тот день я случайно оказался на крыше, и вдруг испытал на себе «проявление бесконечности»: я осознал, что во что бы то ни стало должен пройти по этому чёртову карнизу. Меня пронзила тогда странная мысль о том, что лучше уж рухнуть вниз, чем жить так, будто я бессмертный и в конце концов помереть в кровати «от водки и от простуд». Можно назвать это дуростью или наваждением, или потаканием себе, но тогда для меня это был вызов, который я обязан был принять. Сам себе я отпустил тогда срок — два месяца. По-моему, я решил покончить с собой в случае, если за это время так и не пройду по карнизу. Безусловно, я жутко боялся и был уверен, что шансов пройти карниз у меня было не более 50%. Такое кьеркегоровское «или — или».

Но суть не в этом, а в том, что те два месяца оказались, пожалуй, лучшими в моей жизни, потому что я каждый день встречал как последний: вот мой последний день марта, вот моё последнее 10 апреля, вот последний в моей жизни снег, вот последнее наступление весны. И чем ближе было 13 мая, тем сильнее я ощущал величие мира, окружающего меня, и полноту собственной жизни. Я часто приходил на крышу, ощущая, что ещё не готов, и чувство близкой, почти осязаемой смерти наполняло меня.

Я прошёл весь карниз на два дня раньше последнего срока, не оставив никакой записки, без всяких свидетелей, фото- или видеокамер. Помню, пройдя весь отрезок и спрыгнув на крышу, я ещё раз заставил себя встать на самый край и стоять до тех пор, пока мои коленки не выпрямятся полностью, и ещё расправить руки и закрыть глаза. И когда я сделал это, я стал свободным.

<…>

Сталкинг

<…>

Самым последним и, возможно, наиболее красивым сталкингом, которым мы занимались сразу вшестером (!) оказалось наше столкновение с двумя кастанедовцами, которые бросили нам вызов и, немного зная нас в лицо, с угрозами потребовали немедленной встречи. Случилось это 20 июля 1999 года. Это была не драка (тем более, эти двое были девушками) и даже не сражение магов — мы просто настолько мастерски сыграли свои роли и отвели им глаза, что даже сейчас воспоминания о нём доставляют нам громадное удовольствие.

Мы согласились на встречу и даже выслали девушкам через Интернет её точное время и место — площадь перед церковью Казанской Божьей Матери в «Узком». В назначенный час все были на месте — обе девушки и мы вшестером. Весь фокус, правда, оказался в том, что они, так похвалявшиеся своими способностями, нас так и не узнали. При этом мы вовсе не прятались — мы все были на почти безлюдной площади. Просто каждый из нас перевоплотился в совершенно другого человека. Н. Г. был дворником, подметавшим двор церкви, — в халате и с метлой — причём делал он это настолько хорошо, что местные старички не только не посчитали его за чужого, но и запросто разговаривали с ним как со старым знакомым. К. К. был фотооператором, снимавшим различные планы церкви. М. Л. оказался пьяницей: по пояс раздетый он валялся у дерева, пил и орал какие-то песни, да так, что его чуть не задержала милиция. А. П. был нищим: он сидел в тельняшке и камуфляжных штанах у входа в церковь, собирая милостыню, причём вызывал такую жалость, что прохожие не скупились. И. Ф., находившийся в те дни в увольнительной, благо война ещё не началась, был одет, как и положено, в форму — он прохаживался по площади и приставал ко всем с расспросами про церковь и про «Узкое», словно в первый раз оказался здесь. Я все это время был в костюме-«тройке» и недвижно стоял спиной к площади в самых непроходимых кустах, которые мы нашли в окрестности.

При этом, «для подсказки», у каждого из нас была какая-то нелепейшая деталь, которая должна была с головой выдать нас всякому, кто действительно является «крутым воином». У Н. Г. это была вьющаяся розовая ленточка на метле, у А. П. — опрятный японский рюкзачок за плечами, у меня — чётки в руках. М. Л. пил из кожаных мехов для вина, какие есть только в Испании, К. К. «снимал» планы с закрытым фотоаппаратом и с перьями, воткнутыми в чехол, а у И. Ф. были разные лычки на погонах. И всё равно девушкам это не помогло: они упорно не замечали нас и ждали «черных магов».

В той ситуации мы вели себя безупречно. Полностью контролируя ситуацию, в том числе и поведение остальных людей на площади, мы терпеливо, безжалостно и не заинтересованно, выверяя своё поведение до секунды, осуществляли битву на своей территории, ни на мгновение не проявляя сквозь маски наше истинное лицо. И победа наша была блистательна.

<…>

Вывод из второй главы

К сожалению, вне наших практических исследований остались несколько довольно важных тем, причём психотропные опыты с «дымком» занимают среди них далеко не первое место. Прежде всего, мимо нас прошло всё, что связано с общим строением партии воинов, куда должны входить отдельно сталкеры, сновидящие, курьеры — как мужчины, так и женщины. Среди нас не было лидера-нагваля, и мы даже не представляем себе, как он должен видеться. За рамками нашего опыта осталась такая важная концепция Кастанеды, как длительное пребывание в левостороннем осознании, обучение в нём и последующее вспоминание изученного. Мы так и не видели Орла, так и не прочувствовали всю силу Правила на себе. Мы до сих пор не познали на себе, что такое потеря человеческой формы, раскрытие пузыря восприятия и прыжок в пропасть со скольжением между двумя уровнями восприятия. Громадные области сновидения ещё только ждут нас. Мы не знаем, как именно на практике проверить силу собственного намерения. Наконец, в наших магических историях ещё не проявились выпукло абстрактные ядра нашего ученичества…

…И тем не менее, мы расцениваем итоги нашей практической проверки произведений Карлоса Кастанеды как очень успешные. Нам не просто удалось воспроизвести вслед за Кастанедой те магические техники, что описаны на страницах его книг, — мы смогли удостовериться, что они приводят к таким результатам, которые подтверждают транслированную Кастанедой магическую интерпретацию мира. Мы на своем опыте убедились в том, что представленные Кастанедой в рамках этой интерпретации онтологическая и гносеологическая теории соответствуют действительности. Мы в полном объёме сумели проверить также эффективность и значимость нравственно-мировоззренческой составляющей магической интерпретации мира. Попутно мы открыли много нового, что не вместилось в труды Кастанеды или попросту не было им замечено. Успешные испытания над целым рядом элементов донхуановского знания позволяют предположить истинность и непроверенных областей магической интерпретации мира.