Предисловие составителя
Сбивчивое, нехарактерно путанное повествование Диаса о его почти взрослых переживаниях. Это 2000-й год: Золотой имперский век уже пару лет как завершился, и столько же времени осталось до рождения первого диасовского ребёнка. Странное, сбивчивое время поздней Империи — Донство вступало во взрослую жизнь.
Как я хотел бы до конца понять хоть одного человека! Как хотел бы я посмотреть в глаза женщины, что стоит на обрыве и глядит вслед удаляющемуся человеку, которого она не увидит никогда, и кричит ему вослед добрые слова. Я хочу быть тем человеком. Я никогда не уезжал навсегда. И, может быть, поэтому я так редко слышу истинный голос человека, обращающегося ко мне.
Напутствия всегда искренни. Нечего больше скрывать, и оттого говоришь то, что нужно, как-то по-особенному обращаешься с тем, кто уезжает или остаётся, трогаешь за руку и видишь его глаза.
Расставание с женщиной, если только оно должно быть навсегда, не может совершаться с глазу на глаз. Прощальная записка, звонок по телефону, — нечестно, но действенно: всё заканчивается, не может больше продолжаться. Трусливые объяснения в письме — и она больше не желает тебя видеть; молчание — будто бы нарочное — в трубку — и конец, почти безболезненный.
Но не наедине. Непонимание во взоре, нерешительные движения, сумбурные жесты, бездумные слова — разговор заплетается, суть уходит, оба молчим, отвернувшись.
Я говорю ей, и тут понимаю, что, кажется, речь ничего не значит, но надо объяснять — но не можешь или не хочешь; она будто слушает, а точнее — прислушивается: для неё весь диалог происходит внутри неё.
Расставание наедине — это диалог в сердце у каждого, без слов, без объяснений… Так никогда и не расстанешься, ведь для этого нужно произнести, как по этикету, прощальные слова. А откуда им взяться — ведь молчим оба.
Мы молчим, что-то в нас, должно быть, меняется — во всяком случае, мы оба ждём, что что-то произойдёт такое, и станет всё легче, по-другому, без прошлого. Но ничего не происходит, мы ждём, время ждёт нас, тишина, она стоит, прислонившись к столу, без движенья, — остаётся что, уйти? Но что же это за прощание тогда, к дьяволу, надо что-то сказать, — объясниться, но не имеешь слов для этого, потому что это нечто новое, чего прежде не было, что прежде не посещало твой мозг. Надо ловить эти слова, витающие рядом, вкладывать их в речь — экспромтом — так, что и не знаешь, каков будет её конец. Ага, ну вот, сказал — но что, уже не помнишь; да и она не особо слушала — она улавливает свое сердце.